Version 2.0

«Кубок Стэнли возвращается! Кузнецовы привезут кубок в Челябинск уже на следующей неделе. Полные тёзки, отец и сын, одноклубники, два прекрасных нападающих провели невероятный сезон и теперь наслаждаются триумфом!». И снова запестрили заголовки о Кузнецовых, и снова не могу я не читать. Знала, что жизнь изменится после признания, но не знала, что именно для меня настолько сильно. Жека чемпионом мира стал, почти год жили в каком-то каматозе и я всё надеялась, что всё закончится, наладится, но вот старший Кузнецов решил, что нет, нифига, надо продолжать в том же духе и уволок сына в Вашингтон. Ну, и меня заодно. Ещё один год полного непонимания ситуации, возвращение в этот жутчайший победный коматоз. Они взяли Кубок Стэнли, вместе, после тяжёлой борьбы, но у меня такое ощущение, что это я вместо них за него боролась. Сил никаких нет, радость практически на нуле и полное непонимание что делать дальше. Мне кажется, я его потеряла. Я потеряла своего сына. Да, сама виновата, что скрывала от отца и тем самым себя к нему привязала, но если Жека счастлив, почему не счастлива я? Не могу принять Кузнецова. Он пытается, он старается, возвращает нас в наше время, в то время, когда счастливы были, но его было так ничтожно мало, что сейчас и вовсе не вспомнить. Всё отрывками, урывками, клочками и в одну картину не сложить. Ему, видимо, кажется, что можно всё вернуть или забыть и заново начать, но это не так. Каждый раз, когда он приходит в наш дом, когда он прикасается ко мне или что-нибудь говорит — хочется закричать. Закричать так, чтобы весь квартал услышал. Закрыть уши, опуститься к полу и орать, что есть сил. Выть от беспомощности! Он не даёт мне никаких шансов к отступлению, он наступает и наступает, зажимая меня между собой и стеной, и всё, я в ловушке. Я в ловушке его юношеской тупости, что когда-то жизнь испортила нам. В ловушке своей гордости, что портит жизнь до сих пор. Кузёныш не понимает ничего, каждый раз удивляется, что я шарахаюсь от отца, а Женя всё чувствует, но попыток оставить не может никак. У него с Настей всё окончательно закончилось, общаются лишь из-за дочери, а нас с Кузёнышем он семьёй своей считает. Ночевать иногда остаётся, много времени с Жекой проводит, собаку нам приволок даже. Словно пытается всё наверстать, но блин, какой в этом толк? Вот зачем Жеке сейчас нужна собака? У него уже своя семья скоро появится! Ещё бы грузовик игрушечный ему притащил, ей-богу. — Мам, ты в порядке? — Откликаюсь на голос сына и вижу его с чемоданами в руках. — Скоро папа приедет. Ты собралась? — Куда? — Ма, ну как куда? В аэропорт. Мы в Челябинск отчаливаем, если ты забыла. Давай, поднимайся, минут семь у тебя есть, пока отец едет, — Жека счастливый такой, весь светится. Чемпион мой, моя гордость. Даже не верится, что серьёзный уже такой, — это я тебя так ещё на лайте подгоняю, а он с тобой церемониться не будет. На плечо закинет и уволочёт. Улыбается, тащит чемоданы к выходу, сумку мою, и я, вроде бы, тоже улыбаюсь ему, поднимаясь с кресла, но ноги не идут никуда. Хочу домой, очень, жду эту поездку в Че, но как только подумаю, что с нами Кузнецов едет — готова гвоздями себя к полу прибить и навечно здесь остаться. Господи, что ты со мной делаешь? Чего ты добиваешься? Ничего не будет! Не хочу! Не могу! — Может, мы никуда не поедем? Или давай поедем одни? — Это вырвалось как-то само собой. И так просто. И угрызений совести нет, что я это говорю. — Мам, ты чего? — Сын моментально подлетает ко мне, обхватывает за плечи и крепко-крепко к себе прижимает. Когда он был маленький, я так боялась, что вот эта его мягкость, сочувствие и теплота с годами улетучатся, он станет серьёзным и суровым хоккеистом, какие там уж нежности, но нет, он это не растерял, а наоборот, приумножил. Навсегда мой маленький мальчик. Навсегда моя самая большая в жизни награда. Единственная в этом мире абсолютная любовь. — С тобой всё хорошо? Это из-за папы, да? — Как ты…? — Мам, ну тут не трудно догадаться. — Он гладит меня по волосам, а я словно маленькой девочкой становлюсь. Так быть не должно, но я не могу сопротивляться. У меня нет никого роднее, и доверить все свои переживания я могу сейчас лишь ему. — Папа тебя очень любит, поверь. Ну позволь ты ему быть с нами. Неужели он мало настрадался? — А я, Жень? Сколько мне ещё страдать? — А разве любящие друг друга люди вообще страдать должны? У вас есть столько шансов, чтобы сделать друг друга счастливыми, а вы как два барана упёрлись и всё тут! — Это кто тут бараны? — Этот голос я узнаю всегда. Он единственный во мне громом отдаётся, разливается по всему телу и заставляет дрожать. — Мал ты ещё слишком, Жек. Чемоданы лучше в машину отнеси, нам с матерью поговорить надо. — Вцепляюсь в сына ещё сильнее, но он оставляет меня. Отцу никогда перечить не смеет. Кажется, сейчас я впервые жалею о его правильности. Пытаюсь не смотреть на Кузнецова, но он словно везде. Как от него спастись? Пытаюсь вспомнить свои чувства двадцатилетней давности, как бешено желала, чтобы он со мной был, чтобы не отпускал никогда, а сейчас бегу от него, как от огня. Что вообще со мной происходит? Я нуждаюсь в этом мужчине, как в воздухе, и отказываясь, собственными же руками перекрываю себе кислород. — Долгие разговоры с тобой я разводить не собираюсь. Ты моя или нет? — Нет. — Нужно отвечать не раздумывая, не показывая, что сомневаюсь. Что вру. — Ты моя или нет? — Он словно не услышал ответа. Сократил между нами расстояние и смотрит прямо в глаза. Да не смотри же ты так на меня! Я не выдержу и расплачусь… — Нет. — Говорю это ещё уверенней, с вызовом, но он снова не слышит. — Ты моя или нет?! — Нет! Мгновение — и нет между нами расстояния больше. Я в его объятиях, полностью в его власти, лью горячие слёзы на левое плечо. Долгих двадцать лет мы к этому шли. Не понимали друг друга, отталкивали, встречались, расставались, пытались и получилось всё только сейчас. Я ждала этого уезжая тогда с одним чемоданом в Москву. Ждала после рождения Женьки. Ждала и надеялась, что хоть у кого-нибудь хватит смелости плюнуть на мой запрет и рассказать ему всё. «Эй, чувак, у тебя сын родился! Ты отцом стал! Прилетай, прибегай, приползай, в конце-то концов, но забирай их и будь счастлив!». Но не случилось… А та встреча на арене, после взятия Кубка Стэнли. Показалось, что вот сейчас, может быть, всё случится. А вдруг получится? А вдруг сможем? А вдруг… Сама же всему помешала. Казалось, что делаю правильно, защищая Женьку, а надо было привести отца в его жизнь. Надо было! Хорошо, что на Чемпионате Мира я ни чему помешать не смогла. Кузя сам обо всём догадывался, сам вывел нас на чистую воду. Не должен был, но сделал. Сделал всю работу за нас. Я жалею о потерянных годах. Их ушло слишком много, в никуда. И мы оба виноваты перед сыном, ведь возместить уже ничего не сможем. Остаётся лишь надеяться на то, что он не повторит глупых, страшных ошибок своих родителей. — Ты моя и только моя. Всегда моей была, Царегородцева, всегда моей и будешь. Поняла? — Поняла, Кузнецов..

***

В Челябинск Кузнецовы прилетели полным составом. Тогда всем казалось, что главное достижение в их жизни — это Кубок Стэнли, но для них самих — это обрести семью. Построить её заново, по кусочкам, по кирпичикам. Начинать жизнь по-новой после тридцати — было нелегко. Да, уже меньше ошибок, но страх-то всё тот же. Кузнецов старший продолжал свою карьеру, помогал сыну. У сына, конечно, карьера выдалась куда фееричней. Золото, кубки, слава гремела сильнее, чем у отца, но он никогда не забывал чей он сын и чья кровь в нём течёт. Всегда говорил, что талант ему лишь от отца достался, и ничего бы он без него не смог. Аня же просто наслаждалась таким долгожданным замужеством, и не менее долгожданным материнством. Они с Кузей решили, что мало им одного рыжика, поэтому родили ещё двух. Сразу. Прекрасных близнецов, но уже куда больше похожих на маму.