Цвет твоих глаз

Эрвин замер в дверном проеме. Ривай стоял спиной к нему и, отодвинув двумя пальцами штору, смотрел в окно. Он не двигался, лишь тело его ровно вздымалось и опускалось из-за дыхания. Смит чувствовал неловкость, он не знал, как начать разговор, поэтому бесшумно переступал с ноги на ногу, надеясь, что Аккерман, который наверняка уже заметил его присутствие, в привычной Риваю манере окликнет его, спросит что-то типа «Что тебе нужно?» или «Так и будешь там жаться у почек?», но этого не произошло, потому что Аккерман и сам не знал, что верно будет сказать в такой ситуации. — Кхм, Ривай, я… Он ничего не ответил. Так и стоял спиной, чтобы было не видно лица и, главное, глаз, в которых Эрвин сможет легко прочесть все его чувства и переживания. — Ривай, давай поговорим. Смиту из-за алкоголя, стремительно берущего верх, казалось, будто ноги ему не принадлежат, будто они весят сто килограмм, а, может, и больше, поэтому его посетило непреодолимое желание — прямо сию же секунду сесть на пол, но Эрвин все же нашел в себе силы поднять эти свинцовые ноги, сделать несколько шагов и опустить пятую точку на стул. — Ну, давай поговорим, — оборачиваясь, серьезно сказал Ривай. Они посмотрели друг другу в глаза, но Эрвин не выдержал столь тяжелого (трезвого) взгляда и, опустив голову, потер переносицу, с ироничным смешком сказал: — Черт, я так пьян, что не могу сосредоточить зрение… Аккерман хотел упрекнуть его и сказать, что он сам виноват и «Не умеешь пить — не пей», но промолчал и, вздохнув, сел на соседний стул. — Я виноват, — выдал Смит, не поднимая взгляд. Ривай молчал, и Эрвин решил, что он хочет услышать речь, полную раскаяния. Эта мысль вдруг вызвала в нем злость, все это была вина алкоголя, конечно, и Смит, не раздумывая, выдал все, что думал, все, что скопилось в его душе: — А вообще-то я не жалею, — уверенно начал он, посмотрев на Аккермана, — давно было пора это сделать, — он снова замолчал и отвел взгляд, а после с горечью спросил: — скажи мне, Ривай, почему я не вижу твоих глаз? Почему они серые, Ривай?! Тот же молча смотрел, как плачет водка, не проявляя никаких эмоций, прячась за мраморной маской своей мимики. — Ривай, не молчи, — ярился Эрвин, — какого цвета у тебя глаза?! — Серые, — хрипло ответил Аккерман. — Шутишь, да… Эрвин нервно улыбнулся и нездорово засмеялся. — Тебе пора спать, — объявил Ривай, порываясь встать, — пошли домой. — Мы не договорили. — Завтра. Завтра договорим. Пошли, Эрвин. Ривай все с тем же невозмутимым видом вышел из кухни. Смит, отругав самого себя за необдуманные слова, решив не спорить и не усугублять ситуацию, последовал за Аккерманом. К тому моменту, когда они оказались в гостиной, играла тихая, плавная музыка, а шумные разговоры вдруг угасли, сменившись на сокровенный шепот. Ханджи и Моблит уединились в его комнате, и только им было известно, чем они там занимались. Майк и Нанаба разместились на диване. Нанаба, положив голову Захариусу на грудь, тихо посапывала, в тот момент как он сам, обняв её и прижав к себе, с чуть приоткрытыми глазами боролся со сном. Майк увидел, что Ривай с Эрвином собираются домой. Они попрощались друг с другом молча, кивком головы, и братья покинули пределы квартиры. Всю дорогу они молчали, и, как только пришли домой, сразу же легли спать, чуть страшась завтрашнего дня и разговора, что он готовит. Тело Эрвина приятно горело. Он чувствовал тепло, текущее по венам, оно так мучительно-сладостно останавливалось в самых чувствительных местах, но сквозь блаженный туман начал прорываться приглушенный знакомый голос, зовущий Смита по имени, и потому дрема начала отступать, освобождая сознание от оков. — Эрвин, Эрвин… Сосредоточив зрение, Смит смог различить мутные черты Аккермана, который нависал над ним с обеспокоенным лицом. — Доброе утро, — выдавил Эрвин, собираясь подтянуться, но тело не слушалось его, оно все ныло, начиная от макушки, заканчивая кончиками пальцев на ногах, голова просто раскалывалась, разбиваясь вдребезги, поэтому Смит не стал делать лишних движений, отложив все это на потом. — Доброе. С тобой все в порядке? — осмотрев лицо Смита, спросил Ривай. — Да, вроде, если не учитывать мою больную голову, — протянул Эрвин и зажмурился. — Это ты сам виноват, — спокойно сказал Аккерман, — пить меньше надо. Я разбудил тебя не из-за того, что хотел пожалеть, а из-за того, что ты ворочался и звал меня, поэтому я решил, что тебе приснился кошмар или еще что-то случилось, — Ривай замолчал, потому что его взгляд случайно скользнул ниже, вдоль тела Эрвина, а потом резко поднялся снова на лицо, а именно — остановился на глазах. — Но, похоже, тебе не кошмар вовсе снился. Смит нахмурился, прибывая в непонятках, чуть приподнялся на непослушных руках и, вдруг обнаружив причину перемены настроения Ривая, весь покраснел и быстро смял одеяло, чтобы скрыть стыд за его складками. — Эм, я… — промямлил Эрвин, подбирая слова. — Я не хочу знать, что тебе там снилось, а еще меньше хочу знать причем там я, — строго сказал Аккерман, словно отрубил. Смит понимающе кивнул и отвел взгляд. — Ты… давно проснулся? — тихо спросил Эрвин, переводя тему. — Нет, пять минут назад, — привычно холодно ответил Ривай. — …Я плохо помню, что происходило после того, как мы вернулись из магазина… — Напомнить? — он спросил довольно резко, как показалось Эрвину. — Нет, это я помню… — почти губами произнес Смит. — Ты знаешь много красивых стихов, — вдруг сказал Аккерман. Он сидел рядом со Смитом на постели, но не смотрел на него. — В смысле? Я что, тебе по пьянке еще и стихи читал?! — Нет, ты их ночью во сне читал. Я проснулся, а ты там тихо ораторствуешь. — Лучше бы ты не говорил мне этого, — Смит закрыл лицо руками. Ривай усмехнулся. — Наверное, сейчас самое лучшее время сказать, что у тебя красивые голубые глаза, Эрвин, так что не прячь их. — Что? — переспросил Смит, выглянув из-за пальцев. — Ты же прекрасно все слышал, не придуривайся. — Но откуда ты… — Эрвин начал бешено придумывать варианты, откуда Ривай мог бы узнать цвет его глаз, — я же не говорил тебе, правильно? — Нет, не говорил. — То есть ты хочешь сказать, что… — Пиздец ты тормоз, Эрвин. Как ты вообще можешь так хорошо учиться, если ты такой тупой. Смит аж подскочил. Он распахнул и до того большие глаза и уставился на Аккермана. Тот невольно качнулся назад. — Почему ты раньше мне не сказал, что видишь?.. — Не знаю. Боялся. — Но… Ривай… я не вижу… твои… — процедил Эрвин. — Они у меня серые, я тебе вчера это сказал. Так что, я думаю, цвет твоих глаз просто невероятный. Они… как небо?.. — последнюю фразу он произнес тихо и задумчиво, будто размышляя вслух. Смит улыбнулся и, подавшись вперед, обнял Аккермана. Сначала руки того безвольно повисли, Ривай хотел что-то сказать, уже открыл рот, но потом, услышав, как громко бьется сердце Эрвина, улыбнулся и обнял в ответ. Ни Ривай, ни Смит не произнесли этого вслух в тот день, но впереди у них была целая жизнь, хотя и тогда каждый из них понимал, что они любят друг друга. Любят друг друга уже давно, позабыв обо всех запретах, позабыв о правилах этого мира, позабыв о цвете глаз, позабыв обо всем на свете… Они… просто любят. А там, через стенку, Кушель готовила вкусные, ароматные блинчики. Виктор накрывал стол. Они тихо говорили о том, как же они счастливы, что повстречали друг друга и что их дети так ладят между собой, и называли все происходящее просто — счастье.

Конец.