Дневник Вендера

Вошёл сюда я, но что же дальше? Будь я простым бродягой они, может быть, приняли меня бы безоговорочно. Я видел такое не раз. И сейчас кроме моей последней мысли, про мой выбор, радовало ещё кое-что. Только, три пары глаз смотрели на меня безбоязненно: старухи, молодого цыгана, уже стоящего напротив неё и другого, постарше, расположившегося позади старухи (он до этого сидел в абсолютной тени, поэтому я его в начале не примечал), у него как и у моего высокого провожатого с боку к поясу был прикреплён хлыст и его тёмная, в крупных печатках рука зажимала посеребрённый кинжал. Но рука не была напряжена, это было дело привычки. - Зачем ты пришёл тогда? – спросила старуха всё так же, не отводя от меня взгляда полного твёрдости и бесстрашия за свои годы. - Я хочу стать частью вас. Кочевать с вами. Работать за пищу и кров. И от какого, уважающего себя монстра, тем более моего ранга можно услышать это? Я думаю, у представителей именно моего поколения это с уст срывалось не раз и говорилось нарочно, точно так же как и мной сейчас. Времена меняются. Даже сын самого страшного палача может выбрать путь монаха и наоборот. С разных сторон крались краткие перешёптывания. Кто-то даже хохотнул. Они все так долго и мучительно рассматривали меня, точно прочитывали приговор на собственную жизнь. - Не надо меня бояться. – обратился я к тому мальчугану, что попытался обойти меня сзади, как тот от испуга (а может ещё и от неожиданности) подпрыгнул и поскользнувшись грохнулся на пол. Мне, может быть, было бы от этого смешно, если не было б так страшно (даже не от того, что мне от любого излишнего движения надают люлей, а от того, что будет с ними, если у них получится меня разозлить). - Иди сюда и присаживайся. – после непродолжительной паузы вдруг сказала мне старуха. Попросила мою правую руку, прикоснулась и провела мягкой морщинистой рукой по запястьям, где кожа тоньше всего. Потом неожиданно встала и обошла меня полукругом, остановившись за спиной. Выставила ладони, остановив их сантиметрах пяти от спины, одной между лопаток, второй чуть ниже правее и принялась слегка вращать ими. Я этого не видел. Я ЭТО ВСЁ ЧУВСТВОВАЛ сквозь пространство и плотную одежду. Как если бы глаза у меня были на затылке, не замечал за собой раньше такой способности. Что она со мной делает? Мне становилось то странно, то щекотно, хотя сроду не боялся щекотки, но это ощущение заставляло меня улыбнуться далеко не той добродушной улыбкой, которой я, спустя много лет, буду улыбаться посетителям в своём магазинчике… Мне хотелось испустить выдох с тем же выражением, с которым встретил меня Оффендер в том переулке - жадным, лукавым оскале и терпкой слюной, которой он обмазывает чужую плоть, оставляя на ней далеко не только свой запах… И тут, в области грудного отдела позвоночника внутри меня зашевелились... НЕТ! Я против своей воли начал свирепеть. Она вторгалась в энергетику моего организма, старая ведьма. Тревожила то, что я освобождал только в крайних случаях, ради чужого страха и смерти. Теперь вместе с оскалом мне захотелось громко и яростно зашипеть на неё. Я вцепился в стул так, что наверно, продолжалось бы это всё чуть дольше, разломал бы его к чёртовой матери. Но это всё был лишь порыв нашего генетического эгоизма. Он не терпел такого вмешательства. Даже самого безвредного. Оно всё металось внутри меня, даже мои неотрощенные щупальца. Их зачатки. Моё тело БОЯЛОСЬ подобных вещей, отторгало, гнало, как чужеродное мнимое тело. Но вот, о, облегчение! Все, наконец, прекратилось. В облегчении выдохнул и опустил голову. Старуха же отошла от меня встала и на цыганском пояснила что-то людям, сидящим позади неё. Послышались снова перешёптывания, но с другими нотками и без доли страха. Стало понятно. Судя по тональностям и настроению голосов. Она определила меня, как не того, кого им надо бояться. Я же себя чувствовал высушенной креветкой. Всё это они обсуждали всей толпой, потом разделились. И мужчина, что раньше сидел позади старухи, всё время сидящий ко мне боком, что-то кратко ответив, полностью развернулся ко мне. Это передо мной сидел тот, кого именуют иногда как «цыганский барон». Высшую судебную власть официально здесь представлял именно он. Все бытовые вопросы, все споры и серьёзные моменты – всё решалось с его неотъемлемым участием. Но, судя по его пусть и спокойному лицу, внутри играла буря. Он должен вынести итог полностью соответствующий решению окружающих его людей. - Пусть идёт с нами, пригодится. – услышал я его баритонский твёрдый вердикт. С ним согласился и тот, кого я поначалу просто принял за «собрата», оказался, однако он ещё важнее, чем «барон», - сам «вейде». Судя по вздохам за моей спиной, кто-то был очень недоволен, что меня всё-таки приняли. - А ещё… - «барон», по кивку вейде, перечислил на своём наречии ряд каких-то условий, суть которых мне до сих пор не стала ясной. То, о чём они теперь говорили, я ничего практически не понимал. Ради моего присутствия никто и не думал переходить на понятный мне язык. В нашей семье говорили на четырёх разных языках, если их подстраивать по человеческие, то это – греческий, латинский, древнегерманский и древнеанглийский. Цыганские же наречия не были похожи ни один из них. Придётся учить их язык, а с их образом жизни вообще лучше стать полиглотом. На вид это такие мелочи, но какие жизнеутверждающие мелочи… А давайте я вам прошепчу на ушко: Я ещё тогда верил, что все, так или иначе, будет хорошо. У каждого «хорошо» бывает по-разному. По-моему этническая группа, к которой присоединился, называлась «Мануш», если мне не изменяет память. А изменить она мне может с Оффендером в любой момент. Эх, братик... Брат… я не увижу его теперь около сорока лет. Прощай до этого срока. Я начал теперь своё собственное путешествие.