Дневник Вендера

Вскоре из леса вернулись и все остальные. Одни напряжённо разгребали следы разрушений и сворачивали лагерь, другие - организовывали уход за раненными и погружали в повозку тела умерших. Атмосфера вокруг была тяжёлая и всё же с небольшим подъёмом, так как все, наконец, закончилось. Но не до конца. Жёны помогали погружать тела мужей, едва сдерживая эмоции. Кто-то рыдал. Но в основном плакали дети, в том возрасте, когда уже могли быть всему осознанными свидетелями. Похожая ситуация повториться в моей жизни, но не в этот год, не этот век и не в эту эпоху. И она будет в пределах тех семей, которые образовывали это племя. Погибших в n-ой степени будет больше. И вместо детей будут так же рыдать, и напряжённо молчать целые народы. Раз за разом. Масштаб потери в пределах одного племени или в пределах целого мира – большая разница, но я понял, что человеческим сознанием она может восприниматься одинаково, совершенно по иному, нежели холодным разумом. А я… только что ознакомился с ещё одним ощущением и пониманием человеческого мира. Наблюдая кого-то постоянно рядом, привыкая к тому, что он живёт, разделяет с тобой общий быт, по-своему счастлив, по-своему грустен, в чём-то поможет, в чём-то наоборот, и вот, однажды он перестаёт двигаться, говорить и дышать. Перестаёт жить. А потом исчезает и его тело. Будто его просто вынули, отняли из течения твоей жизни, твоего понимания, какую бы роль он не занимал. Но это гораздо лучше для понимания, когда воспринимаешь этого человека как равного. Его постоянное отсутствие тревожит больше, чем факт ухода. Даже если общее – это были только цели. Даже если общим – было только племя. А для нас обоих – жизненная цель племени… Может я отъявленный эгоист, может наоборот, но так близко я никогда не был к чей-то смерти. И никогда не рассматривал её именно так. Я не воспринимал смерть, как скорбное событие. А именно, как отсутствие кого-то, возможно в силу привычки или силу привязанности. Я ещё не любил так на земле, что бы так же плакать по кому-то. Те, кто не имеет глаз, тоже могут плакать, хоть и делают это по-другому. Кто-то поэтично мне потом расскажет, что когда скорбят безликие, то наши тела обретают совершенно другое состояние и, мы можем слиться с любым предметом, к которому прикоснёмся. Но это всего лишь миф. Но факт, что когда мы скорбим – мы больше всего уязвимы, это правда. Поэтому спокойствие в смерти – это сложившаяся родовая традиция, нежели изначальная наша черта. Критерии моей верности наоборот были наивными. Но после первой в жизни непосредственной военной практики, я почувствовал себя уверенным во многом. Хоть испытал и чувство совести – то, что является залогом любого обмена. Я нарушил условия, нарушил приказ и меня имеют право выпроводить из этой семьи. Но, возможно, я был неправ, когда говорил, что ещё никого не любил, к тому времени я уже был влюблён. Просто ещё не осознавал этого. Моя привязанность – это ведь тоже проявление любви. И когда я просчитал, что мне предстоит потерять, мне стало жаль. Я снова взглянул на свои окровавленные ладони, в которых чувствовал через воспоминания чьё-то сердцебиение. Жаль, впервые за последние два года, мне действительно жаль. Это не замена брату, но это была и часть моей вины перед ним. Видимо только моя, внедрённая родителями, беззаботность, не позволяла зацикливаться на этом. Прямо на лету мне наказали вытащить трупы нападавших и оттащить их подальше, за пределы стоянки. Я надел для этой работы специальные перчатки (у нас запрещено касаться усопших, в особенности, если они осквернены злонамеренными поступками). И пока я этим занимался, то заметил, что из некоторых тел торчат железные пластины, я вынул одну и рассмотрел. Мне на брюки брызнул тонкий фонтан крови и быстро иссяк. В моих руках оказался самодельный метательный нож, похожий на пику, насколько я мог предположить по его форме и размеру, он был сделан для женской руки. Значит, те девы тоже всё-таки внесли свой вклад в защиту нашего клана. Я протёр нож об рубашку мертвеца и поспешно убрал в карман своей накидки. Но брюки считай, пропали, их прикажут сжечь. Нож был вынут как-никак из артерии. Сам виноват. Когда я, наконец, приступил к раненным, тогда мне открылась ещё одна часть произошедшего: Всего семеро убитых и одиннадцать раненных в той или иной степени. Пострадали не только мужчины. Среди раненных оказались и те девы, вслед за которыми я вернулся в лагерь. Одна из них отделалась простреленной ключицей и ножевым разрезом на животе, второй повезло больше - только ушибы и царапины от падений. У обоих гордый и самоуверенный вид и это окружающим придавало бодрости и мне в том числе. Они, не смотря на побои, тоже помогали раненным, делали это очень быстро и умело, я бы не удивился, если бы это были очередные ученицы шувихани. Хотя их на её занятиях я не видел. Не успел я толком провозиться с одним из пострадавших, как очутился на его же месте. Одна из тех дев, что хоть пострадала меньше, но нисколько не уняла своего пылкого характера, заметила, что у меня одежда выпачкана в тёмной жидкости и быстро догадалась, что это моя кровь. - Снимай одежду, быстро! – сказала она мне, резко оказавшись сзади. Я не успел, и раскрыть рта, как она сама начала раздевать меня. - Ты только ужас тут в раненых вселяешь, пока ходишь в таком виде. Снимай быстро, говорю! Я отодвинулся от своего подопечного и скинул с себя накидку и рубашку. Я и не заметил, что она вся пропиталась от моей крови, имевшей рядом с человеческой весьма странноватый оттенок. К слову, все же знают, что цвет кожи зависит от количества и цвета крови? Моя кожа, даже если сравнивать с моим братом-близнецом кажется серо-жемчужной, вот теперь сами делайте вывод, какого цвета у меня кровь. Дама приказала мне улечься на живот и принялась осматривать спину. - Дробь, – мгновенно заключила она, и я почувствовал, как она сжала моё плечо в своей руке, я ощутил, что её взгляд попал на ту самую татуировку, которую заботливо оставила на мне шувихань, и раздражённо дёрнул плечом, - давно не видела, что бы пользовались этим… - закончила она и потянулась за инструментами. Она всё-таки имела в виду дробовик, из которого в меня стреляли. - Ай! – это уже я подал голос, когда она сделала попытки вынуть из меня по одному эти несчастные куски железа, диаметром в две спичечные головки. Да если бы она не напомнила, я бы вспомнил сам, когда вернётся боль, просто сейчас я был очень уставшим. Но она так заботливо протирала мне кожу влажной тканью, промывала и обезвреживала ранки, что я притих от этого ощущения и даже невольно урчал, а она с подозрением посматривала на меня. Я тогда не сразу вспомнил, но намного позже всей этой истории, почему я так радовался этим ощущениям. Они напомнили мне прикосновения матери, которая осторожно избавляла мое тело от ран, когда оно ещё не могло самоисцелиться должным образом… Хотелось забыться и выгнуть спинку в её сторону. И только я растёкся, как назло, мой организм решил, что уже отдохнул и можно самим начать лечить себя. Предатель. По спине моей пробежали мурашки и начало как-то ёрзать, будто на меня выпустили побегать инородные тела. Дробь, появляясь на поверхности кожи, скатывалась по моей спине и падала на пол. Женщина смотрела на это с открытым ртом, то ли с выражением ужаса, то ли глубокого удивления, а того хуже, отвращения… Чёрт, я не хотел ей это показывать. Это, наверное, выглядит чудовищно. Я сам не стал бы, наверное, смотреть. После исцеления я потянулся, пробуя на прочность сросшиеся места и испытал облегчение, потому, что ноющая боль, отупляющая меня, прошла.