Останься со мной.

Прости, я люблю тебя. Последнее, что было нежными, по-блядски пухлыми, губами произнесено. Последнее, что было аккуратными пирсингованными ушами услышано. Последнее, что в голове на повторе крутилось, по венам миллионами воспоминаний растекаясь, сердце болезненно сжиматься заставляя. Последние четыре слова. Последние шестнадцать букв. Последние. Чимин уверен был и ни на секунду не сомневался. Шатен даже ответа не дождался, тут же руками дрожащими вызов сбрасывая и телефон выключая, малейшие надежды хоть как-то с ним связаться обрывая. Он голос любимый услышать боялся, ведь завораживал он, с мыслей и действий намеренно сбивал. Нежный, но в тоже время и грубый, голос пленил, в свой омут личный, с чертями, давно Пака знающими и как родного принимающими, утаскивая. У Чимина на ребрах, прямо там, где сердце бьется, аккуратно Мин Юнги выведено, разум оклеймяя и на костях звездной пылью отпечатываясь. Стигма. Метка рабская. По-другому это и не назовешь, да Пак другого определения найти и не пытается. Он раб невольный чувств своих, которым его вселенная наделила, выбора не оставив. Ни ему, ни Юнги. Только вот брюнет в соулмейте своём нуждается, а тот чувство это на корню уничтожает, отрекается. Почему же кто-то человека тебе предназначенного выбирать волю имеет? Почему такой исход не учел никто? Или вселенной задумано так было? Но что же такого паренек сделал, чем насолил ей? В прошлой жизни убийцей серийным он был, может? Или способом другим жизни человеческие массово губил? За какие же грехи он так расплачиваться должен? Пак в заранее набранную ванну залезает, с головой под воду уходит, остатки разума здравого топя. Слабый. Чимин прекрасно понимает это и не отрицает. Чимин устал. Устал бегать, надеяться на что-то, за чувства ответные до самого конца бороться. Устал любить и себя всецело отдавать. Устал. Прекраснее любви ничего в нашем мире потерянном нет, когда-то в детстве думал он. Ничего лучше нет, чем любимым быть и самому любить, думал он. Как же хорошо всего себя дарить кому-то и это же в ответ получать, думал он. Но почему больно так? Почему все сказки, родителями и друзьями рассказанные, былью в итоге не оказались, всё также мифами оставаясь? Почему соулмейт отталкивает его, связь их незримую не признает? Воздуха в легких, которые уже огнем полыхают, предательски не хватает. Парню вынырнуть приходится, губами жадно воздух хватая. Не так он умереть хочет. Не так. Взгляд его на фотографии, что на зеркале приклеена, фокусируется. Юнги Чимина обнимает так, будто в нем весь смысл жизни своей видит, а Чимин ярче любой звезды в галактике улыбается, глаза в полумесяцы обращая. Чимин эту фотографию любит безумно, воспоминаниям каждый раз невольно улыбаясь. Тэхёном, их другом общим, сделана она была еще до того, как восемнадцать Паку исполнилось. До того, как метка на ребрах появилась. До того, как связь сильнее они с Юнги почувствовали, ведь одновременно и Мина такая же оклеймила. Чимин губу закусывает, из ванны вылезает и фотографию с зеркала срывает. Черные мокрые волосы ко лбу прилипли, взгляд закрывая. Пак движением резким мешающую челку со лба убирает, дыша тяжело. Сам себе завидует. Завидует тому, что счастлив был когда-то и вот так глупо всё потерял, связь никому ненужную с соулмейтом обретя. Звёзды винит. Почему же его-то не спросил они? Это ведь его судьба. Почему не волен он, кого любить, выбирать? Пак фотографию бережно к губам прижимает, целует нежно, как хотел бы хёна своего целовать. После зажигалку с полки берёт, что Юнги когда-то в доме его оставил, и уголок воспоминания поджигает. Языки пламени охватывают бумагу быстро, будто любимую лаская, и полностью в себя поглощают. Шатен на пол остатки кидает, а пепел по кафелю разлетается, пачкая белизну того. Чимин точно так же хочет, словно бумага сгоревшая разлететься и просто исчезнуть, ведь сгорел он давно. Сам себя уничтожил, всё пламя своё безвозмездно Мину подарил. Капли воды по изгибам тела медленно стекают, табун мурашек вызывая, а майка мокрая к телу липнет неприятно. Брюнет на пол садится, пепел рукой влажной размазывая и спиной к ванне наполненной прижимаясь. Холодно. То ли от практически ледяного кафеля, которым вся комната обделана, и одежды мокрой насквозь, то ли от зимы, бесконечной теперь, в душе его. Ещё одна загадка для Пака, на которую он никогда не найдет ответа. Парень лезвие из шкафчика под раковиной достает, недавно для бритвы купленное, ведь у всего есть свой срок годности и службы. Так же, как и у надежд Чимина на будущее светлое. Как жаль, что их уже не заменишь на новые, как пришлось бы менять это лезвие. Но и его не придется уже менять. А Чимин ведь с детства самого Юнги предан был. С детства на место первое ставил, любил, как брата старшего поначалу, доверял ему больше матери своей. И куда всё это привело? Минни всего четыре года, а старшему хёну уже семь исполнилось, он в школу ходит, взрослый. В соседних домах живут, вместе всегда гуляют. Малыш Чимин всегда старшего за руку держит, хвостиком за ним бегает. Но Юнги же не возражает, ведь так? Мин, в свою очередь, донсена своего любит и бережет, как умеет. Юнги на скамье сидит, лицо лучам солнца подставляет, позволяя тому ласкать его излишне бледную кожу, и за младшеньким наблюдает. Пристально смотрит за его игрой на поляне, что полностью цветами заросла, которые так вкусно пахнут, смешивая свои запахи между собой и получая один единственный, терпкий и приятный, неповторимый. Сам играть к Чимину не идет, хоть и хочется очень. Но Юнги же старше, Юнги нужно подавать хороший пример донсену, Юнги должен быть серьёзным. Но не улыбаться малышу в ответ не может, слишком трудно это даже для такого «серьезного» Мина. Когда Минни улыбается своими пухлыми губками, даже самый толстый лед в самом неприступном сердце поддастся теплоте лучистой улыбки его и растает быстро. Пак по поляне круги нарезает, бабочек с цветков спугивая и заставляя тех взмывать вверх, к небу лазурному. Высокая трава нежную кожу детских ножек легонько колет, но Минни не останавливает это, у него цель есть, и он ее добьется. Чимин цветок ищет один, особенный, специально для хёна любимого. Малышу мама когда-то рассказывала, что в парке этом росли давно колокольчики белые, словно первый снег в декабре, но уже несколько лет никто их не находил, не растут больше. Но на то он и ребёнок, чтобы в чудеса верить. И вот уже больше двух часов карапуз обшаривает все поляны в этом злосчастном парке в поисках того самого белого колокольчика. Чимин верит, что найдет, а сердце, исполненное надежд способно на многое. — Нашел! — до ушей Юнги радостный крик донсена долетает. Мин тут же взгляд от своих кед, что пару секунд назад разглядывал, поднимает и пухленького мальчишку замечает, что с цветочком в руках прямо на него несётся. Но вот незадача, малыш Минни всегда рассеянным и неуклюжим был, в особенности, когда от счастья ничего вокруг не замечал. Прям как сейчас. Ребенок бежит так быстро, как его маленькие детские ножки позволяют, что камня на своем пути не замечает. Юнги же его заранее видит и уже с места срывается, дабы своего неуклюжего донсена поймать, но не успевает. Тот уже спотыкается и прямо вниз летит, коленями об асфальт ударяясь и в кровь их раздирая. Это чем-то необычным не является, поэтому Мин всегда с собой пластыри в кармане заднем носит, привык потому что и заботится. Больно. Глаза Чимина неприятно от слез щиплет, ведь кожа на коленках детских нежная еще очень. Хён в мгновение рядом оказывается и к себе крепко прижимает, успокаивает. — Тише, малыш, — на ушко шепчет. — И куда же ты так быстро несёшься? — К тебе, хён! — Чимин всхлипывает, щечки пухлой ладошкой вытирая и прижимаясь крепче. — Я колокольчик белый для тебя нашёл. Нашёл, представляешь? — Неужели? — Юнги успокаивающе по волосам гладит, от всего мира защищает. — Да! — радостно вскрикивает и отстраняется. — Смотри! — Малыш, это не стоило того, чтобы ты нёсся ко мне через весь парк и вновь калечил себя, — Мин нежно в лоб донсена целует, большим пальцем оставшиеся слёзы с щек вытирая. — Но я люблю тебя, Юнги-хён! — Минни аккуратно колокольчик за ухо хёну вставляет и улыбается искренне, ведь тот так необычно выглядеть стал: белоснежные лепесточки цветка с аристократичной белизной кожи старшего и черными, как смоль, волосами гармонируют отлично. Юнги бы только моделью для картин быть. — И я тебя малыш. Первый порез. Поперёк запястья, не глубоко, но достаточно, чтобы бархатная нежная кожа натиску холодного лезвия поддалась, и первые бусинки крови выступили. Запястье из сердца эпицентр боли на себя перетягивает, но не до конца. Боль от какого-то обычного пореза слабее намного урагана в душе бушующего. Чимин шипит тихо, губу закусывая и за красными капельками наблюдая. За тем, как они из неглубокой ранки вытекают, плавно скользя по запястью и на белую, давно растянутую, майку капая. Чимин наивный. Думал, что хёну нужен, что тот в донсене нуждается также сильно, что жить без него не может. Самым большим заблуждением было то, что хён не уйдет никогда и одного не оставит, рядом будет, оберегая и кошмары по ночам отгоняя. Но Юнги сам причиной кошмаров стал, в которых каждую ночь Пак тонет, просыпаясь с криками, связки срывающими, и в слезах, обжигающих щёки, ощущая мурашки по спине и дрожь сильную, не останавливаемую. Чимин с детства к Мину тянется, руки для горячих объятий раскрывая. А парень их принимал всегда, не отказывался, прижимая к себе крепко-крепко, оберегая и не отпуская, а после шипы выпустил, словно ёж напуганный. Чимин на любовь, как думает позже, лживую ведётся, влюбляется сильнее, идёт ко дну без шанса на спасение. Чимину уже тринадцать, а пятнадцатилетний Мин не по годам умён. О событии ужасном узнав, Пак к хёну бежит, не думая. Солнце печет невыносимо, будто сжечь всё вокруг готово. В фильмах всегда дождь идёт, и небо тучи свинцовые затягивают полностью, ментальному состоянию главного героя соответствуя. Но несчастный подросток в данной ситуации к главным героям никаким боком не относится, ведь небо ясное, без единой грозовой тучки, даже самой маленькой, и птицы заливисто поют на деревьях в парке. А Чимин бежит. Быстро и по памяти, ведь из-за пелены слезной перед глазами не видно ничего. Горячие слезы глаза жгут неприятно, по щекам крупными каплями скользя, спускаясь по шее и скрываясь в свободной футболке, которую он недавно позаимствовал у Юнги, понравилась очень. Хён с родителями в центр города переехал недавно, хоть и Пака оставлять не хотел. Обстоятельства. Чимин понимает, не глупый. Может и сам к Мину приходить даже через километры, а тут ничего совсем. Парнишка руками дрожащими нужный номер на домофоне набирает, но сказать не может ничего. Дыхание от слёз жгучих сдавливает совсем, вдох сделать не позволяя. Но Юнги знает, кто к нему может придти в час столь ранний, и дверь без раздумий открывает. А Чимин бежит, не останавливается. До назначенной цели чуть-чуть совсем остается, но время будто вечность длится, замерло навеки. Пак о пару ступенек ногами непослушными спотыкается, почти личиком прекрасным с полом встречается, но путь свой продолжает, один этаж всего остался. — Минни, — Юнги донсена своего в дверях в своем обыкновении встречает, лицо заплаканное тут же замечая, — случилось что-то? — Родители, хён, — у мальчишки на гласных голос срывается, всхлипами сопровождается. — Их нет больше. Мин в прострацию впадает, не верит словам младшего, но к себе крепко-крепко того прижимает. Тело в кольце хрупких рук от рыданий содрогается, готовое вот-вот на кусочки распасться. Юнги не спрашивает ничего, лишь к груди крепче прижимает, по спине ладонью широкой гладит и в макушку нежно целует, успокаивает. Старший Чимина постепенно в квартиру заводит и на диван мягкий укладывает, успокоиться тому надо. Но Пак хёна от себя не отпускает, даже за таблеткой успокоительного, крепче прижимается, лицом в грудь утыкаясь. Мальчишке исчезнуть хочется, но объятия миновы так теплы и ласковы, что любовь того растекается под кожей, отгоняя всё плохое. — Юнги-хён, — Чимин чуть отстраняется от теплого тела и прямо в глаза смотрит, всхлипывая иногда, — мне страшно. — Не бойся, малыш, — Мин нежно рукой по волосам проводит, в лоб целует. — Я всегда буду рядом, всегда буду оберегать тебя. Ты никогда не останешься один, пока я жив. Обещаю. А маленький Пак верит, ведь хён никогда не солжет, он хороший. От Юнги тепло родное исходит, Минни в царство морфея подталкивая. Мин Юнги — семья для Пак Чимина, поддержка и опора. Брюнет засыпает быстро, в беззвучных рыданиях трястись продолжая. А старший вскоре узнаёт, что с чиминовыми родителями случилось, от своих. Авиакатастрофа. Семья Пак с курорта возвращалась, а двигатель отказал. Чимин в один миг оказался без обоих родителей, один совершенно. Но Юнги рядом всегда будет, надолго донсена своего никуда не отпустит. Мин обещал. Он стать семьёй для Пака должен, тот не справится без него. И Юн станет, сможет. Второй порез. Под натиском лезвия острого, кожа нежная в ту же секунду лопается, наружу крови бусинки алые выпуская. На левой руке глубокая рана от локтя до запястья появляется, кровью белую пакову футболку и кафель холодный заливая. Чимин шипит невольно, губу нижнюю прикусывая. Всё-таки больно очень, а брюнет чувствительным всегда был. Ничего, боль пройдёт скоро, ничего после себя не оставит. Как Юнги сделал когда-то, просто ушёл. Клялся ведь всегда рядом быть, не отпускать. Боль обещал не причинять, от неё оберегать. А Чимин в его безбожную ложь верил, за правду принимал. Хён же не врал никогда, не обманывал. Разве могла метка соулмейта изменить что-то? Нет, брюнет думал. Ошибался. Говорят, надежда — единственное, что страха сильнее. Но у самых сильных всегда самое эпичное падение. Паковы надежды, словно Вавилон, рухнули, после появления ненавистной надписи на рёбрах, аккуратным почерком выведенной. Мин не ушёл сразу, нет. Он постепенно отдалялся, боялся боль невыносимую причинить. Но только хуже делал, Чимин ведь чувствовал всё, пусть сначала не понимал. И на осколки постепенно рассыпался, словно ваза из хрусталя, теперь его уже не собрать даже самому искусному мастеру. Чимину восемнадцать совсем скоро исполнится, через несколько часов. Юноша не дождётся никак этого момента, ведь одновременно и метка должна появиться, являя миру его душу родственную. Страшно. Но хён рядом, он не уйдёт никуда. Обещал остаться ночью, чтобы Пак не боялся сильно и не был один в такой момент важный. У самого нет предназначенного, значит, совершеннолетие тот не отпраздновал ещё. Но Мин ни на каплю не расстроился, когда аккуратной надписи не увидел на своей бледной коже. Он соулмейта любым примет, возраст не важен тут. Но вот Минни всё ещё ребёнок, защиты требующий, с детства мечтает о своем соулмейте. Уверен, что парень это будет, не сомневается ни на минуту. Такой, что сможет защитить от всех невзгод, уберечь, и любить, чтобы позавидовали все вокруг. Как Юнги-хён. — Хён, — оленьими глазами брюнет на старшего смотрит, — ты ведь не уйдёшь? — Нет, Минни, — Юнги донсена в лоб нежно целует, — я всегда буду рядом. — Спасибо, хён, — Чимин лбом в родную грудь утыкается, тепло ощущает. Пак боится безумно. Но хён рядом, а это надежды дарит. Парень порой мечтал о том, чтобы Юнги его соулмейтом оказался. Но тут же мысль эту навязчивую отгонял, ведь Мин его лишь братом младшим считает. А Чим ведь любит, давно уже полюбил больше, чем брата. Но признаться страшно, слова не идут совсем. Юнги и отвергнуть может, а юноша единственного дорогого человека потеряет. Время тянется долго очень, когда ждёшь что-то. Но стрелки уже почти на цифре четыре, часе, когда Пак Чимин на свет появился. Сердце колотится в груди быстро-быстро, вот-вот клетку грудную проломит и в миновы руки выпрыгнет, тот сидит всё время напротив, успокаивает. Брюнет примет, если соулмейт младше его окажется, а метка не появится. Он не маленький уже, поймёт. А возраст — цифры всего, ведь так? Страх усиливается с каждым миллиметром, на который стрелка сдвигается по циферблату. Меньше сантиметра остается, а руки дрожат неконтролируемо. Мин крепко сжимает их в своих, делясь теплом и спокойствие передавая. Пусть сам боится, но стойким перед донсеном хочет быть. Часы показывают четыре утра, а грудь огнём прожигает, словно по таймеру. Чимин пополам сгибается, руку к сердцу прижимая. Из глаз слёзы горячие текут, дорожки солёные на щеках оставляя. Комнату крик, барабанные перепонки режущий, наполняет. Слишком слабым Пак оказался, не готовым к боли такой. Юнги бы помочь бросился, обнял бы, да не мог с места сдвинуться. Его точно такая боль сейчас пронизывает с головы до ног, огненными импульсами в сердце бьёт. Но это не идёт в сравнение с тем, в каком страхе он тонет. Давно догадывался ведь, что Минни может его соулмейтом оказаться, да надеялся, что это лишь глупые мысли его, ничего боле. Это не правильно, он не тот, кто Пак Чимину нужен. Пак не кричит больше, лишь от боли стонет, калачиком на кровати свернувшись. Обе руки его к груди прижаты, прямо там, где метка под футболкой спрятана. Капельки блестящие продолжают из его глаз вытекать, прячась в волосах. Грудь словно адовым пламенем полыхает, хочется в воду холодную быстрее окунуться, но не поможет это. Чимин лишь садиться аккуратно обратно, ноги под себя убирает. Грудь саднит так, словно ножом кожу распороли, достать что-то пытаясь. Парень с надеждой и страхом на хёна смотрит, а тот лишь губу нижнюю нервно кусает, руки не протягивает для объятий. Пака интерес изнутри гложет, наталкивая стащить футболку быстрее, но чувство страха намного сильнее. — Хён, мне страшно, — шепчет юноша, слёзы глотая. Мин не отвечает ничего, лишь головой неуверенно кивает в сторону ванной комнаты, там есть самое ближайшее зеркало. Пак без слов понимает, хёну повинуется и идёт в комнату. Ноги будто из свинца стали, не слушаются совсем. Шаги неуверенными и маленькими очень получаются, но Чимин идет по направлению ванной комнаты. Он должен узнать имя, в каком бы омуте не тонул. В уборной всё кажется чужим, а зеркало одиноко висит над раковиной с единственной прикреплённой там фотографией, где Юнги Чимина обминает крепко-крепко. Шаги всё более неуверенней и медленней становятся, море страхов на дно с новой силой утягивает. Пак доходит всё же до зеркала, но футболку не поднимает. Смотрит прямо в глаза себе, что блестят от слёз пролитых. Страшно, но он должен сделать это. Чимин воздуха в легкие до максимума набирает, берётся за край футболки растянутой и тянет вверх. В зеркале тут же подтянутый живот появляется, следом за ним самые нижние рёбра. Юноша замирает на мгновение, не может сдвинуться дальше, но сразу же дергает ткань вверх, являя взору своему новое пятно на своём девственном теле. Воздух из лёгких, словно ударом мощным выбивает, вдох сделать невозможно. Чимин оседает медленно на пол, ладонями метку новоиспеченную закрывая. Глаза сами собой закрываются, а мир рушится, по кирпичику разваливаясь. У брюнета на ребрах аккуратным почерком с завитушками маленькими Мин Юнги выведено. Третий порез. По рёбрам, где за ними сердце бьётся и кровь качает. В попытке от имени избавиться, из жизни вычеркнуть. Чимин от боли стонет, губу прокусывая. Лезвие глубоко вошло, кость задевая. Из свежей раны кровь алая вытекает, след на животе оставляя, в пупке на мгновение останавливаясь. Футболка, комом смятая, рядом лежит, прямо в луже крови, что с руки левой натекла. Пак лишь слабое жжение чувствует и то, как бусинки кровяные по телу стекают, узоры на коже фарфоровой оставляя. Правая рука дрожит, хоть и не тронута остротой лезвия. Брюнет вздыхает глубоко, головой на кафель облокачиваясь. Как можно было не догадаться сразу, что Юнги его родственной душой окажется? Глупый, глупый Чимин. Доверчивый к тому же. Не понял сразу, что Мин от связи их предназначенной отказывается. Не заметил, что тот приходить к нему перестал, сам ходил. Не видел, что хён любовь его не принимает, в ответ ничего не даёт. Считал его лучшей парой для себя. Ошибался каждый раз, падал, но продолжал идти, бороться. Как жаль, что поздно понял бессмысленность действий своих, безрезультатность. До последнего верил, шёл за соулмейтом, не замечал, что тот от него с большей скоростью убегает, отгораживается. Слишком поздно осознал, понял, что не нужен. Умнее надо было быть, тогда бы не пришлось ему в холодной комнате сейчас сидеть. Не пришлось бы умирать. Кровь, сердцебиению подражая, из раны порционно вытекает, но парень не ощущает ничего, лишь как та нежное тело щекочет. Мин Юнги полосой неровной пополам разделено, являя взору мышцы, сосуды кровяные и маленькую полосу кости. У Чимина в глазах мушки черные летают, а голова кружится. Дышать больно, но возможно. События дня вчерашнего, будто на повторе, в голове крутятся, о существовании жалком жалеть заставляя. Это каплей последней было. Чимину уже двадцать, а хён всё дальше отдаляется. Два года Юнги по маленькому шажку от Пака делает, одного оставляет. Не говорит ничего, не делает. А брюнет ведь руки для объятий протягивает, заботу дарит. Но Мину не нужно ничего, он для донсена лучшего хочет. Жаль, что ошибается. Не понимает, что младшему лишь он нужен, ничего больше. На улице дождь идёт, холодными каплями об асфальт разбиваясь. Всполохи молний рядом очень видны, а грома раскаты оглушают, вздрагивать заставляя. Брюнет от холода дрожит, давно тепла не ощущает. Волосы ко лбу неприятно липнут, взор закрывают. А ноги мокрые насквозь, по телу табуны мурашек бегают. Но Чимину не до этого сейчас, он в глаза Юнги смотрит. На лице миновом ни эмоции, будто не умеет испытывать их вовсе. Но Пак знает, что это лишь маска, раньше же мог. Что случилось сейчас? Уже персиковые волосы Мина точно так же намокли, а вода с них стекает прямиком в толстовку, в которой тот руки замерзшие держит. Пришёл-таки на встречу, пожалел. — Почему ты не принимаешь меня, хён? — избитая фраза звучит каждый раз в их разговоре. — Я тяну тебя ко дну, — безразлично бросает Юнги, на щеки соулмейта смотря. Дождь ли это или снова слёзы? — Нет, хён — Чимин губу нижнюю прокусывает, руки в карманы толстовки засовывая. — Я иду туда сам. Брюнет в одно мгновение рядом оказывается, на лицо изучающее смотрит. Не понимает до сих пор, почему любимый хён так поступает с ним. Всё же хорошо до метки было, почему тогда покатилось по наклонной в один миг? — Ну же, — голос Пака дрожит, — скажи, что не любишь меня. Парень со страхом на старшего смотрит, на лучшее надеется. Глаза в глаза, но Юнги не медлит с ответом. — Я не люблю тебя, Чимин, — и ни один мускул на лице не дрогнул, а у брюнета последний кирпичик рухнул. — Поцелуй меня, хён. И Мин целует первый раз, сминая паковы губы. Чимин всегда попробовать хотел, каков хён на вкус. Но кроме горечи сигарет и сказанных слов не чувствует ничего. А Чимин всеми переживаниями, болью и безответной любовью делится, языком по эмали зубной проводя. Пак хёна к себе прижимает, но тепла не ощущает больше, лишь ткань толстовки мокрую. Слёзы снова текут неконтролируемо по его щекам, а Юнги его верхнюю губу прикусывает, сплетает их языки. У брюнета нет бабочек в животе, только тянущий вниз узел. Небо снова молния яркая рассекает, и Юнги отстраняется. Лицо его по-прежнему ни одной эмоции не выражает, словно из мрамора в прошлом веке сделано. Дождь утих почти, только пара капель с неба тёмного капает. Чимин прямо в глаза коньячные смотрит, вдохи делать забывает, а Мин отворачивается. Уходит, ни слова соулмейту не сказав. Пак на колени прямо в воду падает, ударяясь больно. Исчезнуть хочется. Не может он без души родственной, не может от связи избавиться. Невозможно это, как ни пытайся. Юнги всё дальше отходит, уверенно ноги переставляя, сигарету поджигает, никотином легкие наполняя, а Чимин рушится окончательно. Четвёртый порез. Вдоль правой руки дрожащей левой. Кожа моментально расходится под натиском лезвия. С руки на другую маленькие бусинки капают, кровь смешивая. Левая конечность не слушается хозяина совсем, даже острый предмет ни с первой попытки взяла. Вокруг парня лужица крови теплой натекла, черные шорты пачкая. Метка горит, импульсы по всему телу посылая. Пак дрожит весь, но рукой всё же вязкую жидкость с пеплом от фотографии смешивает, по полу размазывает. Во рту привкус металлический, а комната кругами ходит. Веки тяжелые невыносимо, а тело будто бойкот устроить решило, не слушается совсем. Чимин сломался внутри и решил разрушить оболочку. Сказкам верить не стоило, парень только сейчас понял. Он не персонаж историй вымышленных, не может хорошего конца у него быть. Брюнет не подлежит восстановлению больше. Если бы Юнги пришёл к нему сейчас, чтобы Пак сделал? Ничего. Слишком поздно принимать попытки всё исправить. Он не чувствует ничего теперь, не понимает, не хочет. Брюнет не может пошевелить рукой больше, а лезвие потерялось где-то в красной жидкости, из руки выпало. Моргание становится почти невыполнимой задачей, поэтому Чимин решает не открывать веки вообще. Кроме своего собственного медленного сердцебиения, Пак ничего не слышит. Он будто не здесь находится, не в холодной ванной комнате с голубым кафелем. Паково тело в сплошной эпицентр боли превратилось, а сознание начинает медленно покидать его. Открыть глаза нет сил уже, а подсознание инстинкт самосохранения включить решило. Слишком поздно оно собралось заботиться. Тёплая жидкость из раны на рёбрах глубокой и свежей на правой руке всё равно вытекать продолжает, оболочку опустошая. Сознание ослабшее тело медленно покидает, изуродованный сосуд в одиночестве оставляя. Чимин не ощущает ничего. В конечном итоге жить намного больнее, чем умирать. Хочешь ли ты всё ещё жить?