Останься со мной.

На улице дождь идёт, холодными каплями об асфальт разбиваясь. Всполохи молний рядом очень видны, а грома раскаты оглушают, вздрагивать заставляя. Юнги грозы никогда не боялся, она очаровывает, но не сейчас. Мин промок насквозь, а излишне худое тело под довольно тонкой толстовкой всё мурашками покрыто и дрожит немного. Волосы персиковые от воды на тон темнее стали и ко лбу прилипли. Парень на брюнета напротив смотрит, эмоции стараясь не проявлять. Как же тот похудел, щёки осунулись, а худоба тела даже через слои одежды видна. Мину покормить соулмейта хочется, да не может. Сам себя в рамки вогнал, нарушить не может. Нельзя. — Почему ты не принимаешь меня, хён? — избитая фраза звучит каждый раз в их разговоре. — Я тяну тебя ко дну, — безразлично бросает Юнги, на щеки души родственной смотря. Дождь ли это или снова слёзы? Надеется, что первое. — Нет, хён — Чимин губу нижнюю прокусывает, руки в карманы толстовки засовывая. — Я иду туда сам. Брюнет в одно мгновение рядом оказывается, на лицо изучающее смотрит. Не понимает до сих пор, почему любимый хён так поступает с ним. Юнги сам не понимает, если честно. Кошки в клочья душу раздирают, метка к донсену тянет, рядом быть хочется. А светловолосый упрямый очень, противится. Он не тот, кто яркому солнышку нужен. Он лишь загубит его. Но не видит, что Чимин не светится больше, шоколадные глаза, счастья исполненные, потухли давно. — Ну же, — голос Пака дрожит, — скажи, что не любишь меня. Парень со страхом на старшего смотрит, на лучшее надеется. Глаза в глаза, но Юнги не медлит с ответом, нежеланные слова прямо в лицо выплевывает. — Я не люблю тебя, Чимин, — и ни один мускул на лице не дрогнул, но внутри перевернулось всё. — Поцелуй меня, хён. И Мин целует первый раз, сминая паковы губы. Давно это сделать хотел, да останавливал всегда себя. Юнги Чимина любит очень, давно полюбил, ещё до появления клейма на ребрах. Но не может его жизнь своими чувствами загубить, Пак лучшего заслуживает. Не видит, что донсен лишь в нём нуждается, не понимает. Юн ведёт в поцелуе, а Чимин всеми переживаниями, болью и любовью делится, языком по эмали зубной проводя. Старший понимает без слов всё, чувствует, но в ответ дать ничего не может. Брюнет хёна к себе прижимает, но тепла не ощущает больше, лишь ткань толстовки мокрую. Слёзы снова текут неконтролируемо по чиминовым щекам, а Юнги его верхнюю губу прикусывает, сплетает их языки. Мина груз слов недосказанных вниз тянет, дыхание перекрывая. Небо снова молния яркая рассекает, и Юнги отстраняется. Лицо его по-прежнему ни одной эмоции не выражает, словно из мрамора в прошлом веке сделано. Дождь утих почти, только пара капель с неба тёмного капает. Чимин прямо в глаза коньячные смотрит, вдохи делать забывает, а Мин отворачивается. Уходит, ни слова соулмейту не сказав. Парень по мостовой уверенно ступает, сигарету поджигает, а внутри рушится всё. Пак на колени прямо в воду падает, ударяясь больно. Юнги бы всё на свете отдал, лишь бы донсена от страданий избавить, удалить метку, нить, души связывающую, перерезать, взять всю боль только на себя. Он бы выдержал, смог. Да невозможно это, как ни пытайся. Вернуться хочется, Чимина к себе прижать, от всех невзгод огородить, но парень по асфальту мокрому идти продолжает, никотин вдыхая, не оборачивается. Холодные капли с волос по лицу стекают, кожу нежную под толстовкой щекочут. Дым сигарет на языке горечью отпечатывается, а ноги по памяти к другу лучшему ведут. У Намджуна тепло и уютно всегда, преданностью воздух пропитан, что их связь с соулмейтом воспроизводит. Завидовать плохо, но именно это Юнги и делает. Понимает, что сам во всём виноват, но всё равно завидует. Сам уничтожил всё, на корню загубил. Ким всегда друга с раскрытыми объятиями принимает, что бы тот не вытворил, не осуждает никогда. Но такого Юнги он не видел никогда: сломанного, разбитого, без огня азартного в глазах. Его друг всегда на безумные поступки готов был, всегда с новыми предложениями приходил, от которых отказаться нельзя было. Но сейчас Юнги сломан, сам себя разрушил, уничтожил. — Что ты натворил на этот раз? — но парень не отвечает, только в квартиру заваливается. Намджун ничего не говорит, на диван улечься, кумамона плюшевого к груди прижимая, позволяет. Юнги в одну точку непрерывно смотрит, молчит, а Джун и не тревожит. Мин так и засыпает, ни слова не сказав. Солнце неизменно к линии горизонта неровной приближается, права полноправные ночи отдавая. Ветер под ткань футболок тонкую пробирается, мурашки гоняет. А Чимин к Юнги жмётся крепко-крепко, словно кот ластится, теплом делится и обратно принимает. Мин пальцы музыкальные в мягкие волосы запускает, перебирает. Брюнет до подбородка плед натягивает, обоих укрывает от холода, а Юн лишь улыбается, молчит. На небе звёздочки первые появляются, светом своим тьму разгоняют. Минни всегда сидеть вот так любил, на крыше одного из самых высоких зданий, миновыми объятиями тёплыми согретый. А блондин наблюдать любит, как на лице паковом эмоции друг друга сменяют, стоит тому светила новые заметить. Чимина небо ночное с детства манит, очаровывает. Парнишка даже астрономией одно время увлекался, космос изучал. Юнги в свою очередь младшего изучал, наблюдал всегда и влюблялся. Постепенно, будто в пучины чиминового озера погружаясь, на дно опускаясь. Он влюблялся не в то, над чем Пак так усердно старался. В его сердце отпечатывалось то, как донсен губы покусывает, текст научный читая, морщит лоб, что-то в голове высчитывая, как улыбается искренне, материалу изученному радуясь. Внутри органы кульбиты различные выполняют, а мозг импульсы протестующие по всему телу посылает, разум отрезвляет. Не правильно всё это. — Хён, а ты веришь в существование галактик с альтернативными версиями нас? — Чимин лицом к Мину поворачивается, губу закусывает. В его глазах мириады звёзд отражаются, а Юнги понимает, что пропал. —Никогда не задумывался об этом, — нагло врёт. Конечно, блондин думает об этом, оказаться в одной из таких мечтает, где душ родственных не существует, предназначенных тебе априори нет. — А я вот верю, — брюнет снова свой взгляд на небо устремляет и вздыхает восхищенно. — Это, конечно, может противоречить книгам, что я читал, но я хотел бы оказать в одной из таких. — Например? — губу нижнюю закусывает. — Там, где у меня не было бы предназначенного, — Чимин искренне говорит, переплетает с хёном пальцы. — Там, где меня ждала другая судьба, — нежно подушечкой большого пальца ладони сторону тыльную поглаживает. — Там, где я всю жизнь мог провести с тобой, без всяких меток на рёбрах, — жизненно важная мышца Юнги на мгновение замирает и в новом ритме заходится, готовая вот-вот выпрыгнуть. Блондин молчит, сверху на младшего смотрит, а тот вновь увлеченно за появляющимися телами небесными наблюдает, делает вид, что не сказал ничего. А Мин не уснёт теперь, терзать себя будет, но с Чимином сблизиться никогда не позволит, лучшего желает. У Пака пройдёт это скоро, он забудет, счастливо жить будет. А Юнги переживёт, справится. Он уверен. Парень только во второй половине дня следующего просыпается. Молчит, не двигается, лишь кумамона к груди прижимает, признаков жизни не подаёт. Лишь его сопение сонное в нормальное дыхание преобразовалось. Намджун сидит напротив, по лицу глазами выжидающе скользит, понять ничего не может. Юнги таким не приходил никогда. — У тебя есть что-нибудь выпить? — наконец-то решает голос подать персиковолосый. У Кима всегда есть что выпить, его хён давно к этому приучил. Даже пачки сигарет для него есть на случай всякий. Например, как сейчас. Мин вытаскивает из намджуновой пачки одну сигарету, прямо в квартире закуривая. Джин, кимов соулмейт, против не будет, никогда не был. — Ты скажешь что-нибудь, хён? — брюнету узнать хочется, что же друг рассказать никак не может. Но тот молчит, затяжки частые делает, дым не выпускает даже. А Намджун ждёт, смотреть на хёна разбитого продолжает. Знает, что не хватит на долго того, осталось немного. — Я всё проебал, — Юнги взгляд на друга поднимает, смотрит потерянно. — Окончательно Чимина разрушил, да и себя тоже. Я думал, что ему лучше будет, а я переживу как-нибудь. Но я видел, как у него всё рухнуло внутри, и просто ушёл. Но почему-то у меня внутри всё раздирает, а метка горит невыносимо, — Мин губу закусывает, в глаза приятелю смотрит. — Я не знаю, что мне делать. Ким секунд десять молчит, слова переваривая, а для парня время будто вечность тянется. Метка огнём адовым горит, отчего внутри всё в узел огромный скручивается, что с силой немыслимой вниз тянет, в омут. — Знаешь, в чём прикол, Юнги-хён? — заговорить решает, на мгновение замирает и продолжает, мычание вопросительное услышав. — Все мы люди, понимаешь? Мы не машины, из железа не выплавлены. Кто-то к определённым вещам чувствует меньше, кто-то больше. И это, блять, в порядке вещей, хён, когда человеку нужен другой человек, просто чтобы продолжать жить дальше, не уйти на дно. А Чимину нужен ты, никто другой, как и тебе самому. Почему ты этого не понимаешь? Юнги рот открывает и закрывает, что-то сказать хочет, но мысли от слова «совсем» в предложение не складываются. Намджун прав, как обычно. Он всегда прав, от ситуации независимо. Полная противоположность Мину, который сам никогда не справляется. Ким всегда выход из ситуации найти может, другим помогает. Не понимает никто, как сдружиться они смогли, но друг без друга они не смогут. — Нам, я ведь… — начинает светловолосый, но его тут же звонок телефонный прерывает, отчего руки трястись и потеть начинают, внутри червячок тревоги зарождается, а голос хрипит. — Это Чимин. — Ну же, отвечай скорее. Юнги сглатывает тяжело и рукой непослушной по дисплею проводит, телефон к уху прижимает. Уши голос любимый сразу ласкает, от чего лишь хуже становится. — Прости, я люблю тебя, — и сразу гудки слышатся, на барабанные перепонки давят. Мин словно под воду уходит, руки не слушаются вовсе. Чимин не звонил ему никогда, чтобы три слова сказать. Тут не так что-то. Парня поволокой страха окутывает с ног до головы, а телефон из рук выпадет, звук сопутствующий издает. Намджун его поднимает тут же, вновь номер набирает. Но парня сразу голос автоответчика встерчает, оповещает, что недоступен абонент больше. А Юнги рот в крике немом открывает, за метку хватается, ребра ножом будто полоснули, саднящую боль по телу распротраняя. — Беги, хён, — Ким друга за лицо берет, в глаза коньячные смотрит. — Пока ещё не поздно, спаси его, вытащи из омута обоих. И парень на бег моментально срывается, телефон в карман засовывает. Темноту подъездную быстро сумерки улицы сменяют, а Юнги не дышит вовсе. Внутри чувство неприятное разрастается, страху подобное. Мин соулмейта потерять боится. Себя винит, в озере самобичевания тонет. Он никогда не сможет самого себя простить, если Пака потеряет. Вину осознает. Светловолосый дорогу не разбирает, позволяет нити невидимой вести прямо к душе родственной. Знает, она не подведёт. Никогда не подводила. Легкие от нехватки воздуха полыхают, но парень останавливаться не думает. Он успеть должен. Вдруг ребра болью невыносимой пронзает, а Юнги кричит, коленями на асфальт падает. Вокруг люди ходят, но парня не замечают будто. Последние капли воздуха из груди исчезают, вдохи становится делать невыносимо. Мин дружащей рукой к клейму тянется, подушечками пальцев по футболке проводит. Те бардовым в один миг окрашиваются, а на языке привкус металлический. Страшно. Такого априори быть не должно. Светловолосый ткань аккуратно поднимает, а взгляду его порезом кривым изуродованное Пак Чимин предстаёт. Юнги ненавидит себя. Парень номер госпиталя набирает, оператору паков адрес диктует, а сам продолжает бежать, руку к ребрам прижимая и рану кровоточащую передавливая. Бежать по памяти приходится, связь между ними слишком слаба стала, не ведёт больше. Сердце больно о рёбра ударяется, наружу новую порцию крови выпуская. Он Чимину умереть не позволит, успеть обязан. Дом Пака в поле зрения быстро появляется, и Юнги сразу туда вбегает. Парень всегда с собой ключи от чиминова дома носит, ни разу не выкладывал. Ключ с первого раза в скважину замочную не попадет, а Мин материться под нос на это. По торсу кровь горячая стекает, руки трястись не перестают, истерика верным путём со спины подкрадывается. Спустя минуту мучений, светловолосый всё же в квартире соулмейта оказывается. — Минни? — а в ответ давящая на мозг тишина. Всё не должно закончиться вот так. Юнги осторожно сквозь комнаты ступает, будто кого-то спугнуть боится. Но Чимина нет нигде. Из-под, ведущей в ванную комнату, двери тусклый свет сочится. Мин в одно мгновение рядом оказывается, но рука перед дверью зависает, не двигается дальше. Страшно. Но парень всё же нажимает на ручку, губы свои терзает, а та моментально поддаётся, впуская человека внутрь. У Юнги всё внутри рушится, он с места сдвинуться не может, а глаза горячие слёзы жгут. Кроме него в ситуации злосчастной нет больше виноватых. Мин понимает, от того и хуже только. Из прокушенной губы струйка крови стекает, парень к соулмейту на негнущихся ногах подходит, через силу передвигаясь. В горле ком застрял, крик наружу не выпускает. Светловолосому кричать на самого себя хочется, хриплый голос окончательно срывая. Но он и слова вымолвить не может, на колени в лужу крови опускается. Солёные капли стекают по его щекам, мокрые дорожки оставляя и исчезая в растянутой футболке. Юнги Пака к себе притягивает, на колени голову кладет, по волосам гладит. — Минни, — говорит, всхлипы глотая, — очнись. Прошу тебя, открой глаза. Но в ответ лишь оглушающая тишина, Чимин не шевелится, не открывает глаза-полумесяцы, не улыбается лучисто. Юнги снова задыхается, пульс проверяет. Бьётся. Чимин ещё жив, но за дверьми уже костлявая стоит, в один миг забрать его готовая. Юнги не позволит, он любит всё же. Мин качается из стороны в сторону, шатена к груди прижимает, а слёзы по впалым щекам скользят, в спутанную шевелюру капают. Ненависть к себе вместе с болью внутри смешивается, превращается в адов коктейль. Яд, способный убить парня в считанные минуты. И он убьёт, Юнги знает. Мин даже противиться не будет, вину признаёт. Пак умирает на его руках из-за него, по его же глупости. Его личный солнечный луч на глазах свет свой теряет, меркнет. Лицо будто из мрамора вылеплено, такое же бледное и без единой эмоции. Пакова жизнь на волоске висит, а вместе с ней и минова. Юнги не сможет без души родственной, не справится. Как бы себя он не переубеждал, истина сурова оказывается. В коридоре топот ног слышится, но парню нет дела до этого. Он умирает вместе с шатеном, тот две души вместе с собой утягивает. Сильные руки хрупкое миново тело в сторону оттаскивают, а тот в истерике бьётся. Не позволит Чимина одного отпустить. Слишком долго он отталкивал, слишком долго далеко был, слишком много боли причинил. Юнги кричит, руки отталкивает, к Паку рвётся. Медбрат в шею вкалывает что-то, что по венам патокой растекается, разум ещё больше туманит. Конечности ватными становятся, не ощущаются, а Мин на душу свою смотреть продолжает. Сознание медленно покидает его, а с губ слетает один единственный полустон-полувыдох. Минни. В больнице стены на психику давят, везде раздражительная какофония звуков слышится. Юнги взглядом из стороны в сторону мечется, высмотреть кого-то пытается. Но кого именно, не понимает. Внутри пустота вакуумом всё заполнила, а ребра бинтом обмотаны. Метка горит под ними, но это в сравнение с болью внутри не идёт. Та излишне худое тело полностью заполнила, миллиметра не оставив. До Мина осознание происходящего волной накатывает, дыхание перекрывая. Его Чимин где-то здесь, не рядом. Он умирает. Светловолосый с кресла быстро соскакивает, по сторонам оглядывается. Вокруг людей много, ходят все куда-то, спешат. Но жизненно необходимого там нет. — Юнги-ши, — сбоку голос чужой слышится, парень на него в одно мгновение оборачивается, — вы уже пришли в себя. — Что с Пак Чимином? — Юнги с мольбой в глазах на доктора смотрит. — Мы сделали всё, что смогли, — мужчина словно робот избитую фразу повторяет. — Парень потерял слишком много крови. Мы не смогли его спасти. Примите наши соболезнования. Мин в ту же секунду на кушетку оседает, за голову хватается. В океане боли захлёбывается, солёные дорожки снова по щекам неконтролируемо бегут, а реальность душит, петлю на шее затягивает. Чимина нет больше. Как и души миновой, она вместе с Паком осталась, за стенами реанимации. Не вернётся больше никогда, не сможет. Юнги себя ненавидит, не простит. — Во всём виноват лишь я один, — слетает полушёпот с бледных губ.

Eсли б знал, что тебя не увижу, я бы крепче тебя держал.