Без пульса

Изуку беспрерывно слышал трескотню пожара и чувствовал, как обалдевший огненный жар пышит ему в спину, хотя они уже далеко отошли от избы. Он пробирался впереди и тащил Кацуки на себе, следом шёл Шинсо, с камнем наготове. Мало ли чокнутая девка выскочит из взбаламученной огнем, ржавой темноты. Чокнутая девка с обожёнными косицами и опаленным лицом. Да... Ну и шуму же они наделали. Компания возвращалась в сторону станции, ведь больше им ничего не оставалось. В город идти – самоубийство, особенно сейчас, когда о беглецах сто процентов известно местной полиции. Под ногу Изуку попался острый камень. Ступня поджалась от боли, крутанулась. Изуку хотел было вскинуть руки, чтобы сохранить равновесие, но он поддерживал ими Кацуки. Мгновение, ржавое небо, и вот, он встретился лицом с жесткой, мертвой землей, загреб горькой пыли в рот и легкие. Во рту пыль смешалось с кровью от прикушенного языка. Сверху шлепнулся Кацуки. Вот, глухой удар о ребра его тяжелым, едва живым телом. Изуку застыл. Сколько бьётся сердец? Его собственное, как загнанный заяц, стучит. Сердце Кацуки? Изуку не слышал и не чувствовал его биение.       –Боже ж ты, Изуку, поднимайся. Кто-то теребит его за плечо. Шинсо?       – Давай же, тупица, вставай. Да, Шинсо. Изуку будто бы выскочил из своего тела и наблюдал так отстраненно за тем, как его пытаются растормошить. Как аккуратно перекладывают Кацуки с его спины на бок, освобождая от ноши. Как помогают подняться на четвереньки. Изуку увидел свои бледные руки, цепляющиеся за пыль. Тонкие узкие ладошки с длинными пальцами. Сердце Кацуки, оно же билось?       – Шинсо...       – За нами хвост! Изуку взглянул на лицо Шинсо. Изможденное, потное, серое, испуганное. А в следующую секунду их прострелило насквозь фарами полицейского авто.

***

Свет фар ослепил их. Изуку разлепил глаза, но прямо смотреть не мог, только прищурившись, склонив голову. Четыре пары ног, четыре пары армейских берцев вгрызались в землю. Не следы, а клеймо оставляли они за собой. Рокот мотора, да шелест пыли накрыли Изуку. Полисмены приближались молча и верно.       – Поднять руки! – звучит железо от взводимого курка. Изуку поднимает руки, растопыривая пальцы так, чтобы тень падала на глаза. Теперь он мог смутно различить очертания военных. Все высокие, как на подбор, и очень крепкие на вид. Точно не жидкой баландой кормятся, хоть и служат на периферии. Чуть выделялся от остальных лысый. У него была темная щетина на узком подбородке и выпуклые кости черепа. Наверняка командир. Именно он сейчас держал на мушке Изуку.       – Берите сначала долговязого. Командир коротко мотнул головой в сторону Шинсо, при этом не отрывая пристальный взгляд от Изуку. Изуку тоже не сдавался и не отводил глаз. Под прикрытием рук ему было спокойнее, хоть они не защитят его бледный лоб от пули. Послышалась возня. Шинсо сопротивлялся, но совсем не долго. В конце концов сложно что-то противопоставить холоду автомата, который упирается в спину, и двум здоровым мужикам, схватившим под руки. Боковым зрением Изуку увидел, как Шинсо волокут в полицейский фургон. В руках военных он походил на выжатую тряпку. Командир перевел взгляд с Изуку на Кацуки.        – Живой твой дружочек? Изуку зашипел в ответ и попятился к Кацуки. Если так суждено, то он умрет, защищая его.        – Ну, узнаем. Командир улыбнулся, и это была самая жуткая улыбка в истории человечества.        – Рэй, Поло, берите раненного. Я возьму мальчишку. Двое плечистых полисменов скользнули за спину Изуку и вытащили Кацуки, так быстро, что тот даже не успел обернуться. А в следующую секунду его самого дернули вверх. Он чуть не упал. Какое у него легкое тело! И сколько силы было в руках человека, так сладко ненавидящего его.        – Вот и закончилось твое путешествие, террористишка, – сухим шепотом в ухо. – Завтра ты проснешься в тюремной пижаме, а я проснусь богатым и знаменитым. У Изуку внутренности закипали от напряжения. Он чувствовал всё и сразу. Но больше всего гнев и обида застилали ему глаза. "Всё не может закончится так" Ему хотелось ответить что-то подонку, который скрутил его руки в узел и тыкал пистолетом в лопатку. Но он никак не мог подобрать слов. Изуку пихнули в фургон. От сильного толчка он упал и перекатился на спину.        – Ты сдохнешь! —просипел Изуку. Лысый оскалился, и металлические дверцы захлопнулись. Внутри фургон был обит алюминием, он сверкал холодным блеском под светом двух раздражающе чистых, белых ламп. Две симметричные лавки тянулись по стенкам, на одной из лавок сидели их надзиратели, на другой связанный Шинсо. Кацуки оставили лежать на какой-то тряпке прямо на полу. Изуку подполз к Кацуки. В белом освещении парень выглядел совсем как мертвец: желтоватая кожа, будто застывший воск, серые веки, губы, слипшееся волосы. Изуку проглотил всхлип. Он кожей ощущал, как полисмены наблюдают за каждым его движением. Изуку пару раз вдохнул поглубже и наконец решил прикоснуться к шее Кацуки. Проверил пульс: бьется. Изуку улыбнулся, как-то совсем уж счастливо и глупо, и потянул Кацуки на себя, устроил его голову на своём плече и крепко обнял его холодные локти.       – Рэй, надо и этого чахлого примотать к лавке, – прохрипел светловолосый полисмен. Лицо его было жирным и розовым.        – Пусть обнимаются, не уйдёт же он без дружка. Изуку мог только кивнуть словам смуглого мулата. Машина тронулась. А что будет дальше? В консервной банке, в которой их, как тушонку, везли к чьему-то столу, было тихо. Только лампы скорбно гудели на одной бесконечно долгой ноте. Изуку старался не думать, но не мог себя заставить заснуть и забыться. Глаза его блуждали, то и дело натыкаясь на Шинсо или охрану. Мулат постоянно держал руку на кобуре и смотрел в стенку напротив, другой же, белобрысенький, совсем не обремененный тяжестью ума, просто тупо таращился, то на Изуку, то на Шинсо круглыми, прозрачно-голубыми зеньками. Однако бежать было бессмысленно, да и некуда. Шинсо сидел, прилипнув к стенке фургона и прижав подбородок к груди. Его связали по рукам и ногам, чуть ли не примотали к чертовой лавке. Глаза его были закрыты, но он не спал: веки часто дрожали. И какие мысли борются сейчас в этом человеке? Те же, что и в Изуку? Что всё было зря? Горький комок встаёт у горла от такого. Да, всё было зря. Как же легче было бы убить себя ещё тогда, в городе, когда он узнал правду о работе экспертов. Скольких людей он, Изуку, погубил? Разве впервые ему, Изуку, отнимать чужие жизни. Ненавижу. Ненавижу их всех. Изуку хотел расплакаться, он жаждал этого. Слёзы всегда приносят облегчение. Но он не мог плакать. Злоба кипела в нём, вышибая все другие чувства. Он уставился на пояс туповатого полицая. Выхватить бы пистолет и бам!бам!бам! В глазное яблоко белобрысому, в ухо мулату, в подбородок Шинсо, в лоб Кацуки и себе! Одно мгновение. Одна секунда и финиш, прекрасное ничего! На веки вечные! Вдруг Изуку услышал всхлипы, и понял, что рыдает. Ненавижу себя Отбирать чужие жизни было легче, чем представить, что нужно отобрать свою собственную. Моя жизнь, моя любовь, мои чувства, мои мысли. И несмотря на то, что Кацуки лежал у него на руках и умирал, Изуку вдруг осознал, что хочет жить. Каждое мгновение, пока его сердце не остановят. Прогремел выстрел.