Тридцать первая
20 мая 2021 г., 22:13
Троица почти катилась вниз по гравийной насыпи вместе с камнями, которые в спешке сшибали ботинками. Изуку пёр Кацуки на себе, но все равно, каждый раз вспотыкаясь об острый камень изранеными ступнями, Кацуки шипел ругательства.
– Ещё немного, терпи.
Первым на твердую землю шагнул Шинсо, он неловко попытался распрямиться, но спина его ныла так же, если не сильнее. Он осторожно протянул руку Изуку и помог спустить Кацуки.
Они огляделись. На горизонте было пусто, только фабричные тучи кружили вдалеке.
– Хотя бы ясно, в какой стороне город, – сказал Изуку.
– Оптимист. Нам туда и носа казать нельзя. Уж поверь, стражу оповестили, да и подкрепление из центра будет быстрее, чем три калеки сумеют добраться до парадных ворот.
Шинсо нахмурил брови и крепко задумался. Изуку понимал, что шансы живыми добраться до лагеря сопротивления таяли с каждой минутой. Но единственное, о чем мог думать сейчас, что мог осознавать его усталый мозг, так это теплое, даже горячее сопение Кацуки над ухом и стук его большого, сильного сердца, которое билось все реже и реже.
– Нам нужно передохнуть и поспать. Давай найдем место, где можно укрыться.
– Понятно. Я вперед пойду.
Шинсо подхватил острый, похожий на обломок акульего зуба камень, и стал во главе конвоя.
Они спешно стали отходить от путей, где были видны как на ладони.
***
Комбинезон Изуку насквозь пропитался потом, лоб стал липким и грязным от пыльного воздуха. – Черррти, пустите! Не трожьте! Агх! – Кацуки снова пришел в себя, задергался и завопил на плече Изуку, чуть ли не сваливая их навзничь. – Тихо, тихо, я рядом, – Изуку перехватил Кацуки поудобнее, но тот уже отключился и не слышал его. Кацуки накрыла горячка, и последние часы он болтался на её волнах, как поплавок в штормовом море. – Шинсо, видишь что-нибудь? – спросил Изуку в который раз. Воздух был настолько грязен, что обступал плотным туманом. Это говорило о том, что город совсем близко, но с какой стороны они к нему подходили, было не ясно. – Да. Этот ответ отличался от "вроде бы", "неуверен" и "навряд ли". Изуку даже не сразу понял. – Да?! И что же, где? Изуку ускорил шаг и врезался в спину Шинсо, которого не различил в тумане. – И откуда сила у таких идиотов берется? Тихо ты, не вопи. Вставай сюда. Да, да, сюда. Видишь? Изуку прищурился. В комьях пыльных облаков плыл слабый огонёк. Это мог быть фонарь или окно дома, или костерок на худой конец. Чтобы двигаться дальше, им нужна была помощь местных. – Я схожу поглядеть. Тут сидите, – понизил голос до шепота Шинсо. – Но как же ты нас найдешь? – Я свистну, а ты свистнешь в ответ. Умеешь, надеюсь? – Да-а, – Изуку облизнул губы. Они были горячими и сухими. Шинсо сделал пару тройку шагов и уже растворился в тумане. Изуку сел на землю и уложил Кацуки к себе на колени на здоровый бок. Изуку вслушивался в шорох шагов Шинсо, но вскоре и эти звуки пропали. Тишина. Глухая, горячая. Только Кацуки поскуливал во сне. Изуку стал считать. Двадцать, тридцать, сто... Тихо. Жарко. Тревожно. – Ааай! У Изуку сердце оборвалось и упало в желудок. Он резко дернулся, задев Кацуки локтем. – Шинсо! Шинсо! Он пытался свистнуть, но место острого звука из горла выходило только чахлое сипение. Послышались шорохи земли. Изуку заткнулся и прислушался. Сколько их, сколько ударов ног? Изуку выполз из-под Кацуки и наскреб горсть земли. Надо будет, зубами перегрызу глотки... Из тумана вышел Шинсо, всклоченный, еще грязнее, чем был до этого. – Боже, что случилось, ты кричал... – Спокойно. Я осмотрелся. Мы сейчас на пригорке, дом внизу, метрах в шести. Я пока осматривал обрыв, то вспоткнулся, и спина чертова. Из дома никто не вышел, может подумали, что псина залаяла. Но мне не спуститься. Полезешь ты. – Я, но... – Будешь просить убежища. – А если мне не откроют, если не захотят впустить? – Впустят. У нас немного вариантов. Через минуту Изуку уже стоял у обрыва, поджимая пальцы от страха. Он вспоминал слова Шинсо о том, как лучше спускаться, но чем больше повторял, тем безнадежнее путался. Он оглянулся в сторону, где оставил Кацуки, но кроме тумана ничего не различил. Наконец он шаркнул ботинком, лег на брюхо у края насыпи и попятился задом. Спустил сперва одну ногу, долго искал, куда бы ее упереть, потом вторую, и повис на руках. Теперь под ним, вычитая рост, все еще оставались четыре, а то четыре с половиной метра. Шинсо говорил, что цепляться за рыхлую почву бесполезно, всё-равно соскочишь, а внезапно падать больнее. Прыгать. Изуку чувствовал, что с каждой секундой руки ослабевают, и скоро он шмякнется, но все равно медлил. Большим усилием воли он стиснул зубы и, оттолкнувшись ногами от края насыпи прыгнул. Бух. Полет был коротким и не мягким. Преземлился Изуку на пятки, и они тут же загудели, но было сносно. В паре метров он увидел квадратное окно с светом, стали прояснятся деревянные бока дома-хижины. Изуку осторожно, прислушиваясь, двинулся вперед. Вокруг было тихо. Он остановился перед тяжелой дверью из сухого серого железа, обитого железом по краям. Грубая, неприветливая ржавая ручка торчала справа. Прежде, чем постучать, Изуку приложил ухо к двери. Тишина, только пыль щекотит нос. Не успел Изуку отпрянуть, как услышал короткий свист воздуха и через секунду почувствовал колючий холод у шеи. "Нож", – понял и замер Изуку. – Кто такой и что тебе надо от Крыс? – Крыс?... Я Мидория Изуку, ищу убежища для себя и своих друзей. Короткий шорох. Это нож перевернули, и рукояткой со всего размаху вдарили по лопатке. Изуку даже встряхнуться не успел, как холодная, но при этом мелкая, костлявая рука прижала его затылок к двери, не пуская. – Не прикидывайся дураком. Раз ты нашел это место, то знаешь о крысах. Этот дом с фанарём, дом старой крысы Рин. Так что тебе нужно? – Переночевать. Мы бежали из центра. Мой товарищ ранен в плечо. Пожалуйста. Тяжело говорить, когда лицо твое настырно впечатывают в шершавую дверь. – Проваливай, пока жив. Изуку швырнули в сторону. Тощая фигурка проскочила в дверь, но Изуку уловчился и всунул ботинок в зазор. Как же больно бьют железные скобы! – Ай! – Убирай живо, а то оттяпую! – закричала девчонка. Вроде бы девчонка, судя по острому мелкому лицу и высокому голосу. – Я лишусь ноги, но ты нас впустишь, – прошипел Изуку. – Кацуки ранен. Знаешь, кто такой Кацуки Бакуго? Кажется девка задумалась. Но давление на ступню ни хера не уменьшилось. – Кацуки? Сыночек Мицуки Бакуго? – Да, этот самый, ай, я-аай! Пусти, пусти! – Ладно. Тащи сюда его. – Я один не смогу. Он наверху. Помоги? Ответом Изуку была схлопнутая дверь. Спасибо, что хоть ногу выпихнула. –Стервозина. – Что? В окне показалось острое личико с большими ушами и пыльными косицами. Через секунду девчонка вышла из дома с носилками и фонариком.***
Изнутри лачуга выглядела, как ни странно, приветливее. Изуку особенно не оглядывался, но заметил стены, увешанные различными инструментами, молотками, ножницами, лопатками и чистый деревянный пол. Из куцеватого коридора они тут же прошли в большую, полутемную и единственную комнату. В ближнем правом углу, под окном стоял неотесанный стол и пара таких же дубиновых стульев, а на столе мерцала керосиновая лампа, которая и приманивала путников. В глубине комнаты стояла кровать и теплился очаг. Казалось там кто-то дремал, одеяло на кровати бугрилось. – Кладем здесь, – скомандовала девчонка на середине комнаты. Изуку осторожно опустил концы носилок с Кацуки, девка сделала тоже самое, но нарочито грубее. Потом взяла один стул и положила на бок, закинула на него ноги Кацуки. Шинсо угрюмо прошлепал в комнату, толи стыдно ему было, что не доверили носилки, но на стул плюхнулся с радостью. – Эй, ты, чего расселся? За домом есть колодец, иди принеси воды. Да смотри, чтобы пепла не наволилось. Девчонка легко подскочила на тонких ногах, сорвала с крючка на стене ведро и тряпку и вручила Шинсо. – Вот та-ак прикроешь, понял? – Пусть зеленый идет за водой, он самый здоровый. – Да, конечно! Изуку поднялся на ноги, но девчонка бросила на него сердитый взгляд. Потом обернулась к Шинсо. – Пол ведра. Это совсем не тяжело. Иди. – Сами все идите к чертям, – буркнул Шинсо и ушел. Хорошо, хоть дверью не хлопнул. Изуку стало неуютно. Он еще раз кинул взгляд на молчаливую, спящую фигуру. Кто это и почему не просыпается от шума? Он присел на корточки рядом с Кацуки, тот едва шевелил сухими губами, бредил. Изуку потрогал лоб. Горячий. – Теперь рассказывай. Кто вы и от кого бежали? Девчонка села напротив и принялась разглядывать Кацуки, но без сочувствия. Казалось, она с трудом сдерживается, чтобы не залезть грязным пальцем в рану. – Как мне звать тебя? – Никак. Я тут спрашиваю. Изуку сглотнул. На секунду ему показалось, что девчонка стала приветливее, когда услышала имя Кацуки. Она точно знала Кацуки и его семью, но вот друг ли она им? Нужно быть осторожнее. – Я уже говорил, что мы бежали из центра. Я друг Кацуки. Мы познакомились в центре, я давал Кацуки убежище от полицейских. Шинсо это мой товарищ, который работает на железной дороге. Мы решили вместе сбежать, ведь в центре не жизнь, а тюрьма. – Лучше золотая клеточка, чем пыльная изба, – коротко рассмеялась девка. Глаза у ней хитрые, лисьи, острые. – Ну, тебе, городской, этого не понять. Все мы под куполом как в тюрьме. Куда же вы собрались идти? – Мы еще не придумали... – Не ври мне, зеленый. Вы идёте к повстанцам. Думаешь я не знаю, чем занимается Мицуки? Не слышала её пропаганды: "покинем стены тюрьмы, найдем лучший мир для себя и своих детей"? Чушь собачья. Только смерть они там найдут, вот что. Хотят потопить наш корабль. Я бы на её месте вручила черную метку капитану. Изуку не понимал слова девчонки, но уловил их настрой, созвучный Кацуки, революции. – А в прочем моё место здесь и мне на нём хорошо. Она замолчала, когда вошёл Шинсо. Взяла у него воду, процедила сквозь чулок с песком и принялась раздавать поручения. Следующие пол часа Изуку то и делал, что бегал к очагу мимо подозрительной кровати и кипятил воду. Потом держал лампу над девчонкой, пока та месила какую-то кашу из листьев и накладывала её на промытую рану Кацуки. В сундуке под столом нашелся спирт и бинты, даже таблетки от жара. Таблетку размололи в парашок и дали выпить Кацуки с ложки. Оставалось только ждать. Шинсо будто бы задремал на стуле в углу комнаты, девчонка больше не мучала расспросами, казалось, она куда-то собирается: то и дело мелькали в полутьме комнаты ее тощие руки ноги и хвостики. Изуку так и сидел на полу, опустив плечи и ежесекундно поглядывал то на бледного Кацуки, то на девчонку. Горячая кровь всё еще стучала в висках, но от теплого очага, не очень надежной, но хоть какой-то крыши над головой, от запахов дома, тревога начала отпускать. С силой морской волны навалилась усталость. Тупая, сонная. Изуку потер глаза кулаками, повернулся к Кацуки. Кажется тот начал дышать ровнее. Изуку приложил ладонь к липкому лбу и с облегчением понял, что температура спала. Девчонка накинула на себя огромный серый плащ капюшоном, полностью скрывая своё тельце в массивных складках ткани. Она наклонилась над загадочной кровати и прошептала пару слов. Изуку понял, что там всё-таки спал еще один человек, но не разобрал их разговора. Потом, не задерживаясь боле, и даже не кивнув в сторону компании беглецов, девушка выскочила из избы. Щелкнул замок. Заперла их. Изуку вздрогнул от этого звука. Столько всего случилось за сутки, что любое закрытое пространство вызывало панику. Изуку огляделся, но нашел только маленькое окошко, в которое случись чего могла пролезть только его голова. "Что ж, надеюсь девчонка вернется скоро", – подумал Изуку, устраиваясь на полу рядом с Кацуки. Проверил его пульс: слабый, но ровный. Веки с темной сеточкой прожилок подрагивали, Кацуки наконец-то спал, а не мучился. Хорошо. Изуку чувствовал, как сон уносит его, как сладко смыкаются тяжелые веки и гаснет светлый тунель сознания. Сколько прошло времени не ясно. Темноту прорезал сухой, надрывный кашель. Изуку очнулся, резко сел, огляделся. Тело его заныло, во рту стало вязко-горько. Но надрывался хрипами не Кацуки и не Шинсо. Звуки доносились со стороны кровати, той самой в пристройке вдалеке. Изуку поднялся, нашел остатки воды в ведре и железную кружку и потащил это всё к кровати. В тени под одеялами он ничего не мог разглядеть, только слышал, как противно сипит глотка человека, терзаемая какой-то болезнью. Он откинул одеяло и замер. На кровати, среди комковатых подушек лежала крошечная бабулька. Она была тепло одета в шерстяные носки и замотана во что-то наподобие рубахи. Но разглядывать было некогда, тело старухи тряслось от кашля, казалось, она совсем не может сделать вдох. – Бабушка, бабушка. Изуку приподнял женщину на подушки, пытаясь придать ей полусидящее положение. Тело ее было легким, как сухая виноградина. Она вцепилась в него крючковатыми пальцами. Лицо ее было темным, глаза были мутными, от чего Изуку понял, что старуха совсем слепа. – Вот, бабушка, вот, пейте. Изуку подставил чашку к дряблому, бесцветному рту. Старуха сделала несколько глотков и чуть притихла, но вскоре взорвалась новым приступом сипения: – Хани-и, капли... капли... Ох, господи, какие капли! Изуку бросил ведро, то покатилось по полу и зазвенело, выскочил в общую комнату, схватил лампу. Шинсо проснулся, но еще не понимал, в чем дело. Изуку снова кинулся к старухе, осветил ее угол. Кровать, ковер на пыльной стене, тумба. Тумба, ваза, склянки. Склянки. Изуку схватил один из ряда пузатых пузырьков. Голое стекло без этикетки, без знака. И что из этого капли?! – Хани-и... Изуку начал крутить пузырьки и нашел самый чистенький, будто бы в руках его держали чаще других. Открыл, бахнул на угад в остатки воды в кружке и дал старухе. Дверь открылась. – Что ты делаешь! Девчонка налетела как вихрь, оттолкнула Изуку к стенке. Она вырвала из рук бабушки чашку, но та была пуста. Девочка принюхалась и кажется немного успокоилась. Бабуля тоже затихла, кашель схлынул. Они сидели обнявшись, эти две маленькие женщины, и не двигались с места какое-то время. Потом девочка, Хани, кажется, укутала старуху одеялами и взяла Изуку под локоть. Они вышли к остальным. Шинсо уже окончательно пробудился и внимательно следил за девчонкой. – Кто разрешил тебе подходить к ней! – зло защипела Хани. – Я услышал, как ей стало плохо. Не мог же я продолжить спать? Девочка всё еще сжимала его локоть. Очень неприятно и сильно. – Ты мог ошибиться с каплями и убить её, если бы был туп. – Твоё счастье, что я не тупой? Изуку поднял брови и кивнул на локоть. Хани разжала пальцы, но так и осталась стоять напряженная как пружина. – Я могу спать и дальше? – вмешался Шинсо. Ему не ответили. Хани молчала и мелко тряслась, то ли от злобы, то ли от волнения. Изуку вдруг тоже напрягся. – Куда ты ходила? Хани молчала. – Где ты была? – У стражников. – Блять. Сердце Изуку ёкнуло и провалилось в пятки. Шинсо замер. – За ваши головы дают немало, – девочка оторвала взгляд от пола и поглядела на Изуку хищно, как лисица на жирного кролика. – Ты продала нас полиции? – Не думаю, что Мицуки Бакуго даст мне больше. Хлопок. Это Изуку бросился к лампе. Девчонка схватила его за лодыжки, кинулась на него, как кошка, но тут вмешался Шинсо, оттаскивая стерву за волосы. Она брыкалась. Изуку услышал, как нож засвистел по воздуху. Воздух. Он схватил лампу и встал у кровати. – Разобью! – Нет! – девчонка метнула нож, но Шинсо толкнул её, и сталь воткнулась в доски пола, не долетев до Изуку сущие сантиметры. – Разобью и спалю старуху и твою хижину. – Хан-нии! Бабка подобрала одеяло и испуганно озиралась по сторонам. Изуку надавил на стекло. Руку тут же обожгло, маслянистые осколки посыпались на седую голову. – Нет! Неееет, – девчонка билась в руках Шинсо. По его лицу было ясно, что надолго он её не удержит. Изуку помолился. И отпустил огарок.
