In My Life

You better let somebody love you, Before it's too late.

-Знаешь что? Нам стоило бы быть ближе друг к другу. От этих слов у Джонни начали дрожать руки. Он невольно опускает взгляд куда-то на рожок седла, отчаянно стараясь найти концентрацию в переборе повода. Таких вещей Джайро никогда не говорил. От этого по спине начинают бороздить маслянистые лапы плохого предчувствия. -У тебя ведь есть что-то сокровенное, о чем никто не знает? Раз уж идем на смерть, то давай поделимся секретами. Ладони Джонни безвольно падают на переднюю луку, а из груди рвется что-то едкое и колючее. Он хочет рассказать о многих вещах. Ему нужно рассказать о многих вещах. Джонни понимает, что, возможно, это их последний разговор. И он не хочет прощаться так, хотя где-то границей своего разума понимает, что впереди их ждет важная и значимая глава всего того пути, который им удалось пройти. Внутри его практически разрывает от нарочито серьезного тона Джайро, от неясной фрустрации и такого же мутного страха. У него сейчас в руке пара дам: пиковая и червовая, но он не может выбрать ту, которая обойдется ему дороже всего. Самая эгоистичная его часть все еще хочет выйти из гонки Steel Ball Run прямо сейчас. Впервые такие мысли посещают его, когда он держит еле живого Джайро на берегу реки, в своих руках, там, где их настиг Сандмен. Он глотает стоны и рыдания, сжимая слабыми пальцами рубашку другого мужчины, упираясь лбом ему куда-то в грудь, шепча что-то отчаянное и умоляющее. В его голове вырисовывается слишком яркий образ брата, настолько живой и реальный, насколько Джонни кажется, что он скоро сойдет с ума. Любое воспоминание о семье бьет его под дых, а на плечи снова опускается весь груз той вины, которую он пронес с собой через все сознательное детство и отрочество. В его разуме же наперебой мелькают блики солнца на ограждении скаковой дорожки, вьющаяся от ветра грива и мутные разводы на грязно-песочном дне. Он упорно не хочет признаваться себе в том, что ему страшно потерять Джайро. Он еще не до конца понимает, как они смогли создать очень крепкий дух товарищества и столь прекрасный дуэт за столь короткое время. Возможно, из-за погони за частями трупа он и не заметил, как шутки Цеппели начали доставлять ему причудливое удовольствие, а глупый смех начал отдавать на кончиках его пальцев приятной теплой волной. У него в груди будто распускается пустынная роза, которая пытается проделать шипами кровавые дыры в бронхах каждый раз, когда Джонни делает вдох. Он не понимает, как ему удалось привязаться к Джайро настолько сильно, как тот успел стать для него кем-то настолько родным. Где-то в голове у него до сих пор трещат слова отца, поэтому Джонни начинает плакать навзрыд, когда Цеппели приходит в себя и начинает шелестеть беспокойным взглядом по всему, что смогло попасть в его поле зрения. Вечером он молится всем тем, кто может его услышать, чтобы до следующего пункта они доехали в целости и сохранности. Когда шанс потерять Цеппели приходит во второй раз, Джонни не сдерживается. Внутри он кричит от ужаса и сотрясается от накатившей на него истерики, чувствуя, как паника медленно накрывает его с головы до ног. Вид тонких линий деревянной кожи для него предстает в виде невыносимого испытания. Пока он понятия не имеет, куда девать две оставшиеся у него части трупа, но зато точно знает, что ими можно и нужно пожертвовать. Ему не хочется отдавать его шанс вернуть свою прежнюю жизнь врагу. Но дать Джайро умереть ему не хочется сильнее. Он, кажется, совершает самый правильный и необдуманный поступок, вручая все полученное последнему выжившему из 11. Джонни мертвым и холодным взглядом провожает удаляющийся в снежную бурю силуэт. Его волнение выдает только бутылка, которая упрямо не хочет держаться в руке, шатаясь из стороны в сторону из-за трясущихся пальцев. Джайро смотрит на него взглядом, полным укора и безмолвной благодарности. На самом деле, Джонни много чего еще хочет. Он хочет уехать с Джайро настолько далеко от всей этой суеты, насколько позволят ему его сбережения (может быть, он уедет с ним в Италию после того, как все закончится). Хочет сжимать его рубашку и кричать ругательства в сторону Цеппели, потому что его нервы не выдержат очередного болезненного удара. Хочет в последний раз попробовать горько-сладкий кофе. Хочет, чтобы его обнимали так же крепко, как сам Джонни обнимает Джайро, когда первому снится очередной кошмар. Но он понимает, насколько важной будет их встреча со столь сильным врагом лицом к лицу. Поэтому и не возлагает ложных надежд на счастливый финал. Им нужно завершить начатое. Чего бы это ни стоило. Он правда не хочет, чтобы все заканчивалось так. Было бы у него больше времени… Джонни решает поднять взгляд на напарника и сесть прямо только спустя несколько минут тяжелого, свинцового молчания. Он в последний раз обводит Джайро взглядом, стараясь запомнить каждую деталь в его образе спокойствия и холодной уверенности, будто это — сокровище, которое он готов хранить как зеницу ока. Он понимает, что проживет свою оставшуюся жизнь с сожалением по тому, чего не скажет сейчас. Но это кажется ему правильным. Джонни, вопреки Джайро и его личному откровению, говорит что-то глупое. На прощание они жмут друг другу руки. Он делает глубокий вдох и дает Медленному Танцору идти вперед.