Running Up That Hill

Руки скользят по телу, вдоль и поперёк. Жарко, кожа мокрая и соленая от пота. Каждое прикосновение — разряд тока. В висках стучит. Одежда ненужными тряпками валяется на полу, сорванная в спешке. В комнату влетел ветер, он приятно обдувает кожу. Я зарываются пальцами в простынь, когда такие мягкие губы снова скользят по чувствительным точкам. Мои ноги разведены в стороны: две послушных конечности — их можно гнуть в любую сторону, как пластилин. — Готов? — два пальца уже кружат вокруг колечка мышц. Зачем спрашивать это? Зачем вести себя так, словно я что-то там чувствую? Это бьёт по больному, заставляет снова начать закрываться. Но почему-то я киваю головой; один раз я таки могу принять правила игры, знаю, что потом пожалею и очень сильно. Но сейчас только руки Джина, его дыхание, поцелуи и старания не причинить мне боли. Я рефлекторно сжимаю плечи старшего, когда он погружает в меня головку члена. Я не чувствую, но вижу и оживляю в памяти те ощущения, чтобы снова распалить себя до пульсации меж лопаток и немного выше пояса. Я тихо шепчу на японском (так нравится нам) просьбы целовать меня, прошу не останавливаться. Я натыкаюсь взглядом на личико Сокджина: в глазах неприкрытая боль, кажется, даже слёзы. — Джин… Джин.ааах! — блядская имитация. Плохо выходит, но я надеюсь, что этого достаточно, чтобы мы смогли закончить. Потом станет омерзительно, потом я снова начну замыкаться в себе, вести как скотина. Ладно, это потом, ведь так…? Мои ноги на плечах хёна, он двигается и целует коленки. Мне нравится, когда он так делает (точнее, нравилось?). Я пытаюсь и дальше стонать. — Джун… Я сейчас кончу. — Давай… Внутрь, — я пытаюсь говорить тем самым голосом, от которого он кончал быстрее, чем от ещё нескольких толчков. Тяжёлое дыхание. Снова созерцать потолок. В голову бьёт мысль о том, что мне жарко, противно. Хочется в душ, а лучше в море; ледяная вода сдавит лёгкие, смоет навсегда грязь и отпечатки липких прикосновений. Выест всё, может лишь крошки оставит живности, что обитает на дне; меня передёргивает. — Джун? Ты в норме? — слышу такое заботливое, переходящее в обеспокоенное. Киваю неопределенно и делаю попытку встать. Жалкое зрелище. — Куда ты? — Ванна. Я хочу в ванну или душ. — Давай помогу. • • • Слепо пялиться в кафельную стену, пока заботливые руки размыливают твое тело. Я сжимаю челюсти до скрипа и ноющей боли. Началось: меня корёжит от прикосновений, от чего-либо присутствия, дыхания, взгляда. Я в полной мере ощущаю свою новую полноценность. — Знаешь, когда вернёмся, можно будет купить телевизор новый. Тот, который ты хотел, помнишь? Я сейчас снова буду на работе пропадать. Будешь один дома, будет скучно… — Будет тихо, — фыркнул я, отбирая мочалку у старшего и жёстко, до покраснений растирая кожу. Помещение заполнил влажный и тяжёлый запах жасмина и ореха. Иногда я откровенно ненавижу работу Джина. Временами мне его так мало; не хватает этого взгляда, голоса, смеха, его прикосновений и поцелуев. Но бывает и так, что я безумею от радости его отсутствию. Можно заняться самокопанием. — Покушаешь? Я приготовил кальмара, как ты любишь. У нас есть вино, отлично к блюду. Чёрт, звучит уже слишком аппетитно. О кулинарных способностях моего избранника я узнал раньше, чем мы начали отношения. Мне ужасно нравились его блюда; ешь, словно в ресторане. Ранее он подумывал открыть ресторанчик, даже примерно занялся этим, но тут случился я, и все деньги пошли на не увинчавшуюся успехом реабилитацию, каляску. Сломать жизнь другому: звучит ужасно и тяжело, но на самом деле нет ничего сложного. Иногда ты даже не осознаешь, что наделал и какие последствия. Если бы и я так мог — неосознавать. Но нет. Крепко хватаюсь за чужие плечи, когда Сокджин поднимает меня на руки, коляска остаётся в ванной комнате. — Стой, — говорю я, — мы забыли… — Я потом прикачу, — обещает старший, и я не могу спорить. Я чувствую как рвет внутри от желания уйти от прикосновений, забиться под одеяло, принять позу эмбриона и чтобы никто не трогал. И по возвращению домой остаться в квартире в одиночестве, так приятно давящем тишиной.