Running Up That Hill

Наверное странно пялиться в потолок или стену, когда тобой наслаждаются, целуют, слушая твое сбивчивое дыхание. Но у тебя в голове совсем не секс; ты пялишься на стены. Тебя занимает узор на новых обоях, трещина в углу сверху, белизна потолка, не замечаешь как спина потеет, к ней липнет простыня. Я лишь слабо вздрагиваю, сосредотачиваюсь на ощущениях, но они притупляются моими внутренними барьерами выросшей неуверенности. Как можно желать калеку, половину от человека? Пульсация утихает, но я стараюсь сосредотачиваться, словно человек, берегущий пламя от ветров, обдувающих его; может потухнуть. — Джун, тебе…нравится? — пальцы Джина прокручивают соски, и я таки сдаюсь. Охаю слишком сдавленно, словно неискушенная школьница, только вот я давно уже не школьница и уж тем более успел познать почти все прелести гейского секса. Я боюсь сказать что-то, дышу через раз; пальцы крутят и крутят мои соски, иногда в дело пускаются язык, зубы и губы. По позвоночнику до точки пустоты бегут мурашки. Я тихо шепчу имя своего милого хёна, если бы я мог, раздвигал бы ноги и отирался пахом об пах. — Джун… Ты чувствуешь? Сейчас… — М…аааах! — он слишком сильно прикусил сосок. Боже, что же он… Что же ты делаешь, Джин, со мной? Как можешь ты наслаждаться остатками меня? Я наблюдаю за потугами старшего Кима, когда тот стягивает с себя джинсы. Этот момент меня особенно волновал. Я довольно странно ощущаю вторжение, оргазм. Я чувствую, но всё там, в той точке над пропастью. Там так жжет и пульсирует, мне аж челюсть сводит. — Целуй…меня, Джин. Целуй, — тихо прошу я и сам целую, оставляю засосы на шее, покусывают мочку уха, дышу тяжело. Соски уже пульсируют от лёгкой боли, но она не приносит дискомфорта. Я наслаждаюсь. И Джин целует, так страстно. Как когда-то, и меня это отвлекает от потолка. Я таю. — Возьми меня. Я так хочу тебя. Хочу…хочу тебе отсосать. — Бля, — выдыхают мне в ответ и в слелующий момент я уже заглатываю член. Джин упирается одной рукой в стену, второй гладит меня пощеке. Глаза слезятся. Я сма ую каждый толчок, вцепившись намертво в бёдра Сокджина. Он трахает грубо, но не забывает об аккуратности, всё-таки могу же подавиться; я не порноактриса. Глаза слезятся, в темноте мерцают звёзды, и мощная струя бъет в стенку горла. — Пусти, — прошу я, как только рот освобождён от члена. Джин воспринимает все, как игру, просьба — её часть, но меня… Меня накрыло. Я скрючиваюсь, словно эмбрион. Руки держат уже мои плечи, но мне становится мерзко. Я выворачивают и ударяюсь головой об изголовье кровати, шиплю, как кот. — Пусти, — слышу холод метала в голосе. — Детка? — недоумевает. Я вижу как его глаза широко открываются. Я не собираюсь просить третий раз. Я смотрю, словно на врага. Но стараюсь просто намекнуть в зглядом; он все равно выходит злым. Я знаю. • • • Как я оказался у моря, на берегу? На мне куртка, толстовка, джинсы и кроссовки; пальцы сжимают все тот же термос. Со стороны моря дует ветер, приятный, он обветривает и без того потресканные, сухие губы. Небо немного светлее, чем обычно. Я молчу. Кожа ещё горит от прикосновений, а в ушах заевшей пластинкой это: «Джун… Ты чувствуешь?». Неужели это стало точкой возврата к реальности? Противно даже думать о таком! Джин в доме; скорее всего, я его ужасно обидел. Оттолкнул, а ведь он лишь хотел меня, потому что любит. Потому что хочет показать мне, что ему не важно — осталась от меня половина; я все равно достоин его любви. Я выдохнул и открутил крышку термоса, налил горячего чая, но пить не спешил. Я слушал море и чаек. Все мои мысли были о Джине. «Джун… Ты чувствуешь?» Снова вздох. Тихие шаги за спиной заставляют вздрогнуть, и я чуть ли не переливаю на себя чай. — Не замерз? — чужие руки заботливо ложатся на мои плечи, успокаивают. — Нет… Немного. — Я не могу ему лгать. Но зачем он пришел? Теперь мне стыдно вдвойне. Я делаю глоток вкусного чая и облизываю губы, они сладкие. — Прости, хён, — выдаю я на автомате, но тут же ловлю непонимающий взгляд присевшего передо мной на корточки Сокджина, он упирается руками в мои колени, смотрит не в глаза, — в душу. — Ты о чем, Джуни? — О случае в постели, — мои щёки начинают пылать; неужели он не обижен? С одной стороны это даже хорошо, но с другой — странно, когда человек не принимает за обиду то, что его отталкивает любимый. Почему мне хочется, чтобы Джин на меня обиделся? Хочу чувствовать вину, чтобы попросить продолжения, чтобы он отвёз меня в дом, повалил на кровать и закончил начатое?