Running Up That Hill

Кусок вырван из контекста. Вырван с мясом и кровью. Вырван, там теперь воняющая трупной гнилью дыра. Четыре часа, те, что пропали в темноте: что я делал? Что происходило? Не помню. Не могу, даже если напрягусь до головной боли. Но когда открываю глаза, за окном нашего джипа уже тянется морское побережье, волны сильнее обычного. Это прощание. Над водой нависает красное рассветное солнце, оно словно устыдилась своей наготы. Большое и раскалённое. Мы едем не быстро, под колёсами шуршит гравий, иногда выскакивая из-под шин. Небо снова серое, как и в день приезда. Когда мы успели собраться и уехать? В салоне тихо, по-сонному тихо, от этого даже как-то уютно. Но на долго ли? Я снова прикрываю глаза: веки тяжёлые. Я спал вообще? Капли слабого дождя заляпывают лобовое стекло. — Ты как? — раздается с водительского сиденья, но я слышу плохо, словно в уши ваты напихали, да и в голову тоже — совсем не варит, сука. — Нормально, — отвечаю слишком тихо. И отвечаю ли вообще? Что со мной? — Я тебе приготовил горячий шоколад. Будешь? Принюхиваюсь. Действительно, пахнет сладким напитком. Детство, одно из его воплощений; рука, вялая и немного непослушная тянется вперёд. Джин подаёт мне стаканчик с напитком. Я обхватываю сосуд обеими руками, предварительно натянув рукава толстовки до самых костяшек, как на картинках в тамблере. Они слишком уютно выглядят. Побережье не заканчивается, но становится дальше; мы поворачиваем направо, где по обе стороны тянется рыбацкий городок, а дальше домики, милые и не очень, лают собаки, мимо мчится ещё машина, только в противоположную сторону, к морю. Дорога далёкая, утомительная. Я всматриваюсь в крыши, в окна, в фасады, пытаюсь рассмотреть дворы (отсюда они хорошо видны, ведь дорога находится на возвышении). Наш домик лучше, он стоит на берегу. У нас не лают собаки, не орут и не плачут дети, мы не вваливаемся на отдых огромным семейством, которое некуда разместить, и приходится жертвовать собственным пространством, комфортом. Мне внезапно захотелось мороженого; протянуть к белому, сладкому пломбиру кончик малинового языка, окунуть и утянуть немного в рот. Это ещё одно воплощение детства: когда ты маленький, и мама покупает тебе мороженое, просит кушать аккуратно и говорит, что нельзя в больших количествах. Но тебе так хочется ещё, и ты просишь купить ещё в следующий раз, ведь не хочешь расстраивать мамочку и болеть. И в следующий раз ты уже смакуешь какое-нибудь ягодное и даже рожок, довольно щкря блестящие глаза-бусины. Но это образ детства, навязанный нам мультиками и фильмами, это слишком расплывчатая его сторона. Детство, как монета: одна сторона светлая, позитивная, а другая — тёмная, и чаще всего она приобладает. Мое детство было весьма странным: в нём не было отца, меня не катали на спине, я не чувствовал сильной опоры; зато были друзья, первые синяки от падения, потом после драки, я всегда ходил в пластырях и со скейтом, я начал курить в возрасте четырнадцати лет, потому что курила мама, но бросил, я попробовал и алкоголь, и наркотики и ранний секс, потому что никто не уьеренал меня от этого, гулял до позднего времени, а иногда и вовсе не появлялся домой, но я хорошо учился. В возрасте шестнадцати лет мы с мамой уехали в США на какое-то время, но потом вернулись через два года и более я не был за границей; я пристрастился к музыке и у игам раньше, чем понял что есть плохо и хорошо. Да, в моем детстве было много хорошего. Но оно всё перечеркивается той аварией. Чертов несчастный случай. А ведь у меня были мечты, была цель. Я стал обузой не только для себя, но и для тех, кто меня окружал, пусть они и утверждали обратное. Мы выехали на мост. Напиток давно закончился, но после дозы сладкого мне кажется давно захотелось поесть и отлить. Ближайшая заправка ещё не скоро; я могу потерпеть. Я знаю, внизу, под мостом, тянутся железнодорожные пути, я слышу как сейчас понимаю идёт поезд. Сколько там людей: дети, подростки, взрослые истерики, может даже есть совсем младенцы? Они едят, пью, смеются, кто-то пытается уснуть, кто-то без устали что-то смотрит/слушает/читает/пишет. Поезд быстрый, они наблюдают за переменой панорамы, может даже фотографируют или снимают видео. Они все счастливые, полноценные люди. — Ты выспался?.. Плохо выглядишь, — голос Джина вытягивает меня из омута бытовых мыслей, из которых можно составить книгу, но вряд ли кому-то будут интересны размышления и наблюдения молодого калеки. — Да, вполне. А ты располагаешь другими сведениями? — ядовито осведомляюсь я и тут же мысленно матерю себя. Снова, снова, снова! — Ты просто крутился во сне… — Кошмары снились, — бурчу в ответ и утыкаюсь в окно, почти прикасаясь к холодному стеклу кончиком носа.