Когда всякий интерес окрашивается в голубой оттенок

      «Либо мои очки — «розовые», либо кое-кому пора лечиться».       Два друга задницей протирают обивку дивана уже битый час. Юнги что-то болтает и тычет пальцем в замусоленную текстом страницу. Намджун благополучно пропускает всё мимо ушей.       «И когда его пальцы стали красивыми?»       В подсознании мигает красная лампочка, свидетельствующая о приближающейся катастрофе. Намджун вспоминает не сразу, что брошенные строки — та самая опасная мина, на которой в лучшем случае, как бы эгоистично это не звучало, подорвутся оба, в худшем — Ким Намджун в гордом одиночестве. — Я, пожалуй, заберу свою тетрадь. Окей? — пространственный взгляд и максимально расслабленная поза, главное — не палиться. — Давай запишем в студии! Это шедевр, ну! — возмущается парень, подчёркивая «бомбу» — Вот это, просто бомба!       «Странное дежавю». — Не, я писал чисто для себя. Не хочу продвигать эту вещь, — смущенный закрывает тетрадь и тихо закуривает от пережитого шока — «ему понравилось».       «Господи, сейчас сдохну».       Выдыхает, стараясь освободить голову от ненужных мыслей — особый вид йоги, придуманный Намом. — Это же обо мне? — Юнги неожиданно стреляет лисьими глазами в невинно влюблённого. — Не, — за ухом внезапно зачесалось, сигарета приняла на себя колебания дрожащих губ, — С чего ты взял?       «Откуда эта грёбаная самоуверенность?»       Намджун не выдаёт себя, держится молодцом. Нет, он уже проебался словами, но отчаянно отрицает этот факт. Фиксирует взгляд на странной плюшевой игрушке, лежащей на диване, в дальнем углу.       «Ебать, на Юнги похож».       За что Намджуну его характер? Не научила его мама в детстве качественно врать. Каждый раз, когда надо что-то скрыть, чувствует себя беззащитным ребёнком перед деревенелой реальностью. Ещё откуда-то угрызение совести! — Ладно, — сдаётся судьбе-злодейке, понимая, что сам роет себе могилу, и поглядывает на Юнги взглядом нашкодившего кота, — Это про тебя.       «Уматываю на другую планету». — Наму хочется невольно прописать себе леща перед долгим полётом. — Так и знал, — Мин теряет интерес и отстраняется от друга.       Намджуну кажется, что Юнги вселенски обижен. А сам он обижен на метеориты, которые падают под неправильным углом, минуя планету. — Эй, это была шутка, бро. Ты что, я не из этих, — мгновенно стушевался латентно влюблённый, присыпав сверху нервным смешком, — Что это за стремная хрень на диване? — переводит тему.       «Какая мудрая тактика взрослого человека, бля».       Юнги улыбается, выхватывает сигарету из рук своего друга и губами прикладывается к фильтру.       «Ага, так он и поверил в моё наебалово. Какой же я тупой».       Глубоко затягивается, и лыба вот-вот треснет. В долю секунды преодолевает расстояние между лицами с метр и хриплым прокуренным голосом выдаёт: — Это мой Хикикомори, я с ним сплю, — густой табачный дым обволакивает глаза аж до слёз.       «Что? Я не понял… зачем так близко? Это был намёк? Юнги, конечно, довольно непредсказуемый элемент, но… не в этом же дерьме? Или да?».       Намджун немного ревнует к игрушке. Хочется стать ходячим хикки, лишь бы оставаться в компании своего друга и получать его любовь и внимание, ничего не объясняя и не стыдясь самого себя.       В душе накипело так, что Нам без задней мысли сжимает чужую стопу, опёршуюся о край дивана, и ловит от этого кайф, который, по прогнозу, последний в его жизни.       «Какой Юнги хрупкий».       Мин расслабляется под этим вполне интимным жестом, и тогда Намджун, не ведая, что творит, перебирается на талию, прощупывая изгиб тела, и прижимает Юнги к себе, думая о несбыточных перспективах на эту ночь. Но взгляд стыдливо уводит, потому что боится столкнуться с непосильным соблазном.       Надо только как-то объяснить этот великодушный жест. Или не надо? А, может, сыграть в судьбу? — Можно? — шёпотом спрашивает Нам, не отрываясь от экрана выключенного телевизора. — Можно, — спокойно отвечает Мин и лёгким движением поворачивает лицо друга к себе и мягким языком, будто так и надо, так всегда и было, скользит по чужой нижней губе, — Только на одну ночь.       И в голове как-то совсем не крутится сам факт поцелуя. Это, как пропущенная сцена. Какой-то пробел, который не позволяет установить причинно-следственную связь.       «Почему одна?!» — самый адекватный вопрос мелькает среди интересно разыгрывающейся фантазии.       И ни грамма мысли о тёплых губах.       Такой закрытый и недоступный Юнги всегда безумно нравился. Его резкие слова… в них что-то есть.       Намджун однозначно кинкует.       В эту затворность можно нырнуть с головой или влюбиться. Для Нама это — взаимозаменяемые вещи.       «Так сексуально».       Внутри — возрастающая от нового открытия в предпочтениях паника, снаружи — сомнительно привлекательный ступор. А потом… Намджун, не отказываясь от одновременно обидного и заманчивого предложения, жадно присасывается к нежной коже на шее, ведёт поцелуями ниже за ворот толстовки и выцеловывает выпирающие ключицы. Мнёт чужие волосы, зарываясь пятернёй и наслаждаясь мягкими пушистыми. Вообще, он съел бы Юнги, если бы было не жалко прокусить такую красивую кожу.       И… — Я люблю тебя, — не выдерживает Намджун, смотря на Юнги снизу-вверх, как на божество. Выбрасывает инстинкты в слова.       Проделывает непонятные манипуляции на голой спине парня, забравшись под одежду. То ли рисует что-то вдоль позвоночника, то ли это абсолютно неконтролируемый поток эмоций. Скорее, второе, потому что Намджун никогда особо не старался быть аккуратистом. А это новая грань в Юнги просто снесла все тормоза. — Это не меняет факта. Одна ночь, значит, одна ночь, — не отступает от своего Юнги, и сердце Нама вдруг останавливается, осознавая весь ужас сегодняшней сделки в этой треклятой квартире.       Будто пошёл на поводу самого дьявола только ради одной ночи, которая, как оказалось, ничего не будет значить, лишь плотское утешение своего тела.       «Я хочу большего!»       И тут, как по щелчку пальцев, Юнги сам седлает своего друга и стаскивает с себя толстовку вместе с футболкой. Грудью наклоняется к лицу Намджуна, как бы давая знак — лижи.       Или это Наму так показалось…       Но в любом случае — «Чёрт».       И Намджун думал не об этом вовсе, а о многолетней аренде Юнги, желательно, пожизненной.       Ким сильно удивлён, хотя отчасти доволен такому раскладу, поэтому сразу забываются обидные слова. Старается делать всё бережно и чувственно, но выходит какая-то непоследовательная хрень. Хочется всего и сразу. Окрылённый даже не замечает, как его руки уже плотно сжимают ягодицы Юнги.       «Схожу потом покаюсь».       О, да. Вся мягкость и упругость как на ладони блягодаря спортивкам. Можно бесконечно мять и совсем не заметить внезапную силу трения, возникшую совершенно бессознательно. — Юнги, прости, мне тесно, — спустя недолгие минуты возбуждённый Нам пытается обратить внимание на себя, чтобы позволить друг другу освободиться от лишней одежды.       Но Юнги лишь что-то мычит, не размыкая губ, и затыкает рот Намджуна своей ладонью. Он продолжает тереться, изредка выделывая имитацию глубоких толчков, и Нам сдаётся этому извращению, хватается за его бёдра и сам втирается до упора, забывая, как дышать.       «Юнги не любит, когда много болтают. Стоп. Это что, петтинг?!»       Намджун понемногу возвращается в реальность, только когда Юнги больно кусается за ухо и, судя по лёгкой судороге, изливается под одеждой. Опускается к шее и нежно целует, после чего и Намджун кончает.       «Охуеть».       Они сидят так минут пять, делают передышку и лениво вылизывают губы друг друга. Потом Юнги слезает с бёдер и дотягивается до противоположной стороны дивана. — Чтобы завтра вернул, — кидает в лицо Нама Хикикомори и удаляется в туалет, чтобы привести себя в порядок.       «Чё?»       В воздухе повис вопрос.