Думать. Молчать. Делать.

Имя – магический звук. Некто произносит его, и ты чувствуешь, как теплеет где то в животе, словно грелку в холодном, сыром доме сунули под одеяло заботливые руки. Или, к примеру, ты слышишь знакомый звук и весь сжимаешься напряженно, уже готовый к удару - разве что голову в плечи не втягиваешь... Не суть кто и как его произносит. Но ты всегда чувствуешь, как этот звук меняет мир вокруг тебя... Он произносит мое имя. И я чувствую ярость. Не чистую, роскошную, как глоток воздуха в дымной избе, а какую то жабью, тинную, затхлую. Ярость подчиненного. Немой твари, которая таится в трясине, снедаемая желчной злобой. Я мечтаю сказать ему в ответ: заткнись, тупица! Заткнись, послушай тех, кто старше, умней и больше повидал! Заткнись! Я ведь забочусь о твоей жизни, безумный! И рубануть мечом ровно меж худых плеч и вызывающе белёсой головы, чтоб уж точно замолчал... Навечно. Я с одного удара, милостиво, перерублю его тощую шейку. Я ведь его рыцарь. Я воин. Я сила. Наверное, это и есть ненависть в ее полноте. Но мне совсем не нравится это ощущение. Я наверное сбежал бы и от этого ярма, я ведь Джорах - предатель... Одним предательством больше, одним меньше, мое проклятие никуда не денется, но есть два "но". Его сестра. Прекрасная и дерзкая. Та, о ком я мечтал чуть не с пеленок... Я могу за долю секунды найти миллион слов, для описания всех ее достоинств! И все эти слова не опишут и следа ее прекрасных ног на песке! Я видел ее во снах, я был ее тенью все эти годы, я черт возьми, придумал ее еще до ее рождения... И ради нее я готов давить в себе отвращение и ненависть. Она не моя и никогда, возможно, не станет моей, я это понимаю... Но! Пусть расплавится Железный трон и рухнет Стена - я не теряю надежды! Как много в этом всем отчаяния... Второе мое "но" стыдное. Я вовсе не хотел бы в нем сознаваться... Никогда! Но наступает момент, когда и лучшим из нас есть что рассказать о темной стороне... Как я устал от словосочетаний, от слов, от чувств... Иногда он произносит мое имя и я, точно масло на раскаленном ноже, едва не загораюсь от жара! И стекаю шипящей струей по тонкому желто-красному лезвию. В эти моменты я ненавижу себя. Но не его. Иногда он произносит мое имя иначе. Впервые я услышал это чудовищно сладкое "Джорах" при очень стыдных обстоятельствах. Отказать сюзерену я не мог, и мне пришлось охранять его, даже в спальне, где он, по своему обыкновению, позволял себя ублажать сразу двум девицам. Я до сих пор не уверен, что они представляли хоть какую-то опасность... но отказать? Это была настоящая пытка, пытка только для меня. Впрочем, он не увидел на моем лице ни тени отвращения. Ничего. Я бы покривил душой, если бы назвал происходящее в тот вечер со мной жгучим стыдом. Нет! Этот стыд пах болотом, как и моя ненависть. Я, отвернувшись, смотрел в окно, стараясь не слушать звуков за спиной, сосредоточившись на самых горьких воспоминаниях. Тот, больший стыд, словно глушил всегда меньший, забивал его и я становился камнем. Живым, внемлющим, но камнем без чувства и души. ...И тут он позвал меня по имени. Девицы ему почему-то наскучили, и отогнав их в угол, он позвал по имени меня: - Джорах! Имя ударило меня, как смоченная быстрым ядом стрела. Обожгло и ослабило. - Иди сюда, - проговорил он все еще задыхаясь, но надменно и грубо, - сними свой проклятый доспех, и иди сюда! Я мог бы ослушаться тогда: гордость все еще была со мной. Хоть рваная, изрядно потрепанная, но все же гордость наследника великого рода! Я мог бы, глядя в его странные, нечеловеческого цвета, глаза, качнуть головой отрицательно и принять смерть... Но это не мой путь. Я не знаю, каков мой, но мне не хочется умирать. И я взялся за ремни. - И рубаху, - он смеялся, неприятно, возбужденно и зло. Совсем не естественно. Гадко! - Дракон хочет, чтобы ты снял с себя все! Живо! Его забавляла моя молчаливая сдержанность. Мне казалось, что он знает, какие демоны беснуются в моей душе. И он хотел выпустить их наружу. Он до последнего ждал, что я взбунтуюсь. - Тебе страшно, рыцарь? – Он был пьян, я почувствовал запах вина, когда он обвил меня всем телом и почти прижался губами к моим губам, - Ну, говори! - Нет, - ответил я, но мне было страшно. Страшно не от его безумных, ярких глаз, не от того, что нас разделяла только наша кожа, а от того, что сам я, поддавшись чувствам, поддавшись ярости, отвращению и чужой похоти, оказался возбужден сверх меры. - Хорошо, - он слегка отстранился, чтобы видеть мое лицо и засмеялся... Я ненавижу этот миг. Я ненавижу себя, когда вспоминаю это. Я мог бы... Но он сказал: - Войди в меня. Приказал. Оборвал свой сумасшедший смех и приказал. И я сделал. Это было как падение в пропасть, у которой нет дна. Кажется, вот сию секунду, ты разлетишься на тысячи кровавых брызг. По камням, по серым мертвым камням, и... Боги! Свобода! Несуществование! Наконец... Но я все падал и падал. Я забыл стыд и свое проклятие, я сам себя забыл начисто. Ничего не существовало из того, что я помнил о прошлой жизни. Были только желание, бесконечный лихорадочный жар и наши потные, скользкие от масел и семени тела... Когда я думаю об этом, мне хочется умереть. Но, кажется, я способен пережить абсолютно все. Чей я на самом деле сын, иногда думаю я. И ответа не нахожу. Я опомнился только с рассветом. Я обнимал его, тесно прижав к себе и спал уткнувшись лицом в его спутанные белесые волосы. Пробуждение было из тех, какие следуют после самых мучительных кошмаров. Но я не мог покинуть свой пост. Я все еще был его рыцарем. Оглядевшись, я обнаружил, что девицы все еще здесь и мирно обнявшись, спят в том же углу, куда их отослал он. Мне снова стало мучительно стыдно. Теперь я хочу забыть все это, стать, наконец, тем, кем я сам себя чувствую. Обрести покой и равновесие. И свое достоинство. Но после заката я слышу, как он произносит мое имя, и я иду к нему, как слепой, по его желанию горю и таю, как проклятое масло на раскаленном ноже. И я нас обоих ненавижу.