Думать. Молчать. Делать.

Он улыбается особенно, когда говорит гнусные вещи. Этой ночью он, отдышавшись и откинув со лба мокрые от пота волосы, устроил голову на моем плече и вдруг спросил: - Кого из нас ты убил бы первым, Джорах? Меня или сестру? Я молчал. Он тоже. Некоторое время. А после, зло и настойчиво велел: - Говори! Я продолжал молчать, потому что сказать что-то сейчас, означало бы либо умереть, либо солгать. И, кажется, он меня понял. И это было самым худшим. - Я приказываю! – Он яростно взвился, вцепившись сильными пальцами мне в плечи, ногтями царапая кожу и нависая надо мной, - сейчас же! Она или я? Что? Ты выбрал бы эту глупую дотракийскую шлюху? Да?! Я не выдержал, я поморщился брезгливо. Но избегал смотреть в его жуткие, яркие глаза. Даже в неясном полумраке чадящего факела они сияли нечеловеческим лиловым светом. Возможно, он и вправду отчасти драконьего рода. Она уж точно. Она... На расцарапанных плечах выступила кровь. Он рывком поднялся и сел сверху, прижавшись бедрами к моим, совсем неподвластным разуму чреслам, и наклонился, приблизив свое лицо к моему лицу. - Так значит, да? Молчишь, Джорах Мормонт? Я заставлю тебя ответить! – Он хрипло рассмеялся, сдув с лица налипшие пряди волос, и продолжал искать моего взгляда, - я клянусь предками! Ты сейчас мне скажешь! Так кто: я или она? Я молчал. Стиснув зубы так, что они едва ли не крошились. Я проклинал свое естество и само то, что я мужчина. Но даже самые страшные проклятья несколько не остудили моего тела. Оно меня слушать не желало вовсе. Он был мне отвратителен. И я хотел сказать ему правду. Но я молчал. - Говори? Ты онемел? Он улыбался сладко, почти нежно. Эту улыбку мог бы принять за улыбку влюбленного любой другой... Слепец и идиот. Не я. - Хорошо... - Он резко двинул бедрами, заставив меня шумно выдохнуть, - я все скажу за тебя, предатель! Работорговец, презираемый всеми... Беглый смертник... Правда ведь? Скажи мне, а Старки высекли тебя, прежде чем ты успел, сверкая пятками, улизнуть от плахи? – Он снова и снова рывками то подавался вперед, то откидывался назад. И начинал тихо, истерически смеяться, - ну и ладно! Я не хуже Старков, я непременно высеку тебя! Если не ответишь на мой вопрос. Ах да! Я сам собирался... Так вот, я знаю что там, в твоей глупой голове, рыцарь, но... Ты будешь всегда хранить верность мне и только мне! И даже не помышляй о ней! Не смей! Я задохнулся, но стиснув зубы, удержал стон. Ярость из пресно-торфяной вдруг обрела невиданную ясность и засияла внутри. Я не промолвил ни слова. - Не смей, - вскрикнул он, вцепившись ногтями в мои исцарапанные плечи, - даже думать! Ты только мой рыцарь! И я не выдержал. Я сбросил его с себя. Его, потомка Струпного короля, потомка драконьих наездников и всей этой тьмы сумасшедших, бешеных нелюдей у которых в жилах тёк ничем не разбавленный яд. И я, не медля ни секунды, набросился на него, сжал его, так, чтобы он задохнулся, наконец, потерял способность мыслить и изрыгать мерзости. Я с наслаждением слушал его крики, грубо, яростно врываясь в его плоть, я чувствовал свою боль, как его и его, как свою. Но я не останавливался. И я не издал ни звука. Даже когда мое тело, казалось, взорвется от боли, жара и удовольствия. Я молчал. И потом, когда он ткнулся горячечным лбом в мое истерзанное плечо и пробормотал сонно и, как будто, нежно: - Не смей и думать... ты только мой... Только мой, Джорах... Я задохнулся от странного, не ведомого мне доселе, рвущего нервы, страшного и щемящего чувства... Но промолчал.