Вторая попытка

Значит, всё-таки Хель. Недостоин трона. Недостоин жизни. Недостоин даже Вальхаллы, в которую он, занимая престол Асгарда, в последнее время принимал всех кого ни попадя, исполняя последнюю волю Одина. Отец — Локи всё ещё с трудом заставляет себя называть его отцом — определенно чувствовал освобождение Хелы и грядущий Рагнарек. Локи утешал себя мыслями, что Один был просто слишком стар, слаб и глуп, чтобы остановить разрушительную деятельность своих отверженных детей, но чем дальше, тем громче звучали в голове обвинительные слова Тора. «Ты инсценировал свою смерть. Узурпировал трон, отнял у Одина власть, отправил на Землю умирать! Выпустил богиню смерти!» По мнению Локи, приёмный отец вполне заслуживал такого обращения. Но приводить Асгард и тем более — самого себя к окончательной гибели он совершенно не планировал. К сожалению, серые и суровые своды дворца Хелы не очень интересуются планами тех, кто умудрился в них угодить. Сестра, не поднимаясь с трона, внимательно рассматривает гостя-пленника, и рука её нерешительно замирает на полпути к голове, словно богиня никак не может решить, стоит ли принимать боевую форму. Локи думает, что не стоит — рога, несомненно, очень хороши и идеально подходят к её облику, но тоска по утерянному шлему всё ещё слишком свежа, чтобы спокойно смотреть на чужие пафосные божественные обличья. — На колени! — приказывает повелительница Хельхейма, но Локи лишь фыркает в ответ. Похоже, сестрёнка неисправима. Впрочем, как и он сам. Семейная черта? Что же тогда такого неисправимого в Торе? Твердолобое упрямство? — Быть может, договоримся? Хела одобрительно улыбается. Наконец-то соизволяет подняться на ноги и подойти поближе. Рассматривает его с искренним любопытством, но Локи всё же не по себе от такого приёма. Лучше ненависть, пытки, презрение. К ним он, по крайней мере, готов. А вот к такой… почти материнской улыбке от богини смерти — определенно нет. Кто знает, какие внутренние демоны скрываются за ней? Непрошеная тоскливая мысль о том, что уже скоро с этими демонами придётся познакомиться слишком близко, никак не хочет покидать буйную голову асгардского мага. И он, привычно пряча дурные предчувствия за показной безмятежностью, интересуется: — Как вышло, что ты вновь жива? Я думал, пламя Суртура — достаточно эффективное лекарство от тебя и твоих умертвий. Да и Один утверждал, что ты черпаешь силу в Асгарде — не станет его, не станет и тебя. Неужели старик вновь ошибся? Не то чтобы я удивлен… — А он разве не говорил тебе, что Асгард там, где асгардцы? К тому же, изгнав меня из своего мира, он оказал себе медвежью услугу: снабдил врага бессмертной армией и новым источником могущества. Ты ведь не думаешь, что места силы есть только в Асгарде? Разумеется, он не был так наивен, как Один. Если бы не найденный источник Свартальфхейма, он бы оказался в Хельхейме куда раньше. Возможно, и не стоило тогда пытаться спастись любой ценой. Возможно, так было бы лучше для всех… — Рад, что твоё величие больше не зависит от Асгарда. Потому что в противном случае я принёс бы тебе дурные вести, а ты придумала бы для меня какую-то изощренную казнь, — Локи хрипло смеется. — Наш мир пал, Хела, и я собственными руками зажег пламя на его погребальной ладье — дважды. Наверное, это трудно себе представить, но я спасал Тора — ценой всего, а всё, на что он сподобился — проворчать, что ему не повезло с братом. Эта жизнь началась отвратительно и отвратительно закончилась. Бармен, повторите! Локи ожидает, что Хела обидится, разозлится, рассмеется — отреагирует хоть как-то, но та рассматривает его с таким мрачным спокойствием, что ему становится жутко. Кажется, даже в первую их встречу, когда богиня смерти с первых секунд дала понять, что они с Тором ничтожны перед её могуществом, ощущения были не такими паршивыми. Тогда рядом был брат, по которому уход Одина ударил куда больнее, и Локи заставлял себя быть сильным ради него. Он и сам не мог понять порой свою противоречивую натуру: в моменты, когда Тор считал себя покорителем вершины мира, хотелось сбить с него спесь, подставить, предать, в моменты же, когда старший брат чувствовал себя разбитым и потерянным, что-то внутри требовало взять на себя ответственность за обоих. Жаль только, что Тор совершенно не ценил такие моменты, полагая, что искренней помощи от приёмыша-змеёныша ждать не стоит — ни в каких обстоятельствах, и даже когда сам, неимоверным усилием воли наступая на собственную гордость, просил младшего брата о поддержке, боялся ступить и шаг вперед, чтобы не получить нож в спину. Не то, чтобы сам Локи рискнул вести себя иначе с тем, кто не раз предавал, но всё же это было обидно. — И что бы ты изменил в своей жизни, брат, будь у тебя шанс на повтор? — наконец спрашивает Хела, и Локи, к своему удивлению, не улавливает в её тоне иронии. Поэтому и отвечает — максимально честно и серьёзно. — Не был бы приёмным. Щитом Асгарда от йотунского войска, проклятым собственными родителями. — Думаешь, это изменило бы что-то? — Хела недобро усмехается, и от этой леденящей душу улыбки Локи становится изрядно не по себе. — Это изменило бы всё, — стараясь, чтобы голос звучал уверенно, утверждает он. Хела вновь задумывается о чём-то своём. Вновь смеряет Локи взглядом, от которого у любого смертного (да и у многих бессмертных тоже) по спине поползут не то что мурашки — огромные арахниды. И с ухмылкой заявляет: — У Тора и Сиф скоро должен родиться сын. Даже не спрашивай, откуда мне это известно, — поднимает руку в предупредительном жесте, но Локи и не спрашивает — сперва нужно переварить новость о том, что брат и его боевая подруга живы и у них, оказывается, даже хватило времени на простые житейские радости, пока он был свято уверен, что отправил обоих в изгнание! — Так вот, у меня есть право на душу этого ребенка: порой норны бывают очень сговорчивы. Хотела порадовать младшего брата мертворожденным наследником, но теперь у меня появилась идея поинтереснее. Нагло солгу, если скажу, что твоя компания на веки вечные мила моему сердцу — и можешь даже не пытаться мне льстить, знаю, что это взаимно. Я дам тебе шанс вырасти в семье, которая будет считать тебя родным. Любящих родителей не обещаю — не уверена, что хоть кто-то из нашей семьи способен на любовь. Но у тебя будет шанс доказать мою неправоту: поверь, я немногих считаю достойными второй попытки. Слова Хелы кажутся сказкой — доброй, успокаивающей. Возможно, и без счастливого конца, но это не так важно… Но её зловещая ухмылка говорит об обратном, и Локи осторожно интересуется: — А тебе-то какая в этом выгода? Ну, кроме избавления от моей сомнительной компании? — Здесь не так много развлечений, — щурится Хела. — А понаблюдать за вами будет интересно. Но больше всего я хочу увидеть твоё лицо, когда ты, глупый, вновь предстанешь передо мной, вспомнишь всё и осознаешь, что корень твоих бед вовсе не в дурном поступке Одина, а в твоей собственной йотунской подлой натуре. Так что, согласен на эксперимент? Тор и Сиф. Далеко не лучшие родители во вселенной… Локи вздыхает, вспоминая тяжелый характер воительницы и Мьёлльнир, которым брат неоднократно «ставил его на место». Если бы грозный молот всё ещё был у Тора, он рискнул бы — перспектива заполучить желанное оружие в наследство соблазняла. А так… Из огня да в полымя. — Согласен, — кивает он, растягивая губы в улыбке, от которой асгардские девушки млели, а мужчины — готовились защищать честь своих дам. Глупо было рассчитывать, что это подействует на Хелу, но очень уж хотелось её подразнить. — Но если у меня получится, ты разделишь власть над Хельхеймом со мной. — Если у тебя получится, — кажется, он плохо влияет на богиню смерти — она уже не может говорить без насмешки, — то после гибели ты отправишься в Вальхаллу, как достойный сын своего народа. До встречи, братец! Впрочем, чего ещё можно было ожидать от Хелы тому, кто сверг её с трона? Явно не пожелания удачи.