Вторая попытка

Облезлые, окровавленные стены хижины, ещё недавно притворявшиеся оплотом домашнего уюта, пошли рябью, словно отражение в потревоженной луже. Тор что-то кричал, глядя на него, но Локи больше не слышал слов — только наблюдал, как всё медленнее и медленнее шевелятся его губы. Они подёрнулись лёгкой дымкой, а затем рассыпались пеплом — как и весь остальной мир вокруг. Тварь наконец-то перестала натягивать на себя чужие лица и вновь стала той самой многоножкой, которую Локи раньше видел в тени на стене. Кинжал, всё ещё торчащий из того места, где раньше была грудь, кажется, ничуть её не смущал. — Оглянись. Посмотри на это место внимательно, йотунский мальчишка, — прошелестела она тысячей голосов сразу. Они парили в сером межмирье, где обрывки реальности застыли в вечном распаде. Вокруг них плавали куски золотых колонн, обгоревшие знамена и кости существ, чьи имена давно забылись… Он здесь уже как будто бывал, вот только не мог вспомнить, когда. — Ты ведь видел те же кошмары, что и я, не так ли? Как ты стоишь на пепелище своего дома, и единственное, что ты чувствуешь — холод и безразличие… Мы с тобой — одинаковые, — продолжало чудовище, вытаскивая клинок из своей груди с противным, чавкающим звуком и протягивая его Локи. — Знаешь, когда-то я тоже был богом. Приносил весну в эти леса, а люди в благодарность подносили мне дары и плели цветочные венки в мою честь. — Приносил весну? — глаза Локи невольно распахнулись шире от шока. Совсем не так он представлял себе подобных богов. В разных мидгардских легендах, которые были ему знакомы, боги весны были вечно юными, счастливыми и готовыми разделить это счастье со всем миром. Что же с ним стряслось? — Весна — это не только вездесущие цветы и яркое солнышко, — тварь качнула уродливой головой, и в её многоголосии отчётливо зазвучали насмешливые интонации. — Это боль пробуждения и прорастания, вечная гибель старого ради рождения нового. Я любил своих людей. Ты даже не представляешь, скольким я пожертвовал, маленький йотун, чтобы покончить с холодами, принесёнными твоим народом! Многоножка замерла, и её панцирь начал трескаться, осыпаясь сухой чешуёй. Сквозь черноту проступило лицо — нежная кожа, идеальные черты, глаза, которые когда-то наверняка были добрыми, но теперь в них полыхало лишь холодное злое безумие. Он уже видел его на фресках в золотых залах Асгарда и в книгах, которые воровал из ванахеймской библиотеки. — Бальдр?.. — имя сорвалось с губ Локи едва слышным выдохом. Это был он — тот, кого в легендах называли Бальдром Прекрасным, тот, чья улыбка источала чистый солнечный свет. Но сейчас золото его волос было изъедено ржавчиной, а вместо сияния от него исходила удушливая аура тлена. — Тот самый, — Бальдр, чей торс жутко выгибался из сочленений многоножки, криво усмехнулся. — Любимец богов, баловень судьбы. Посмотри, во что превращается совершенство, когда его предают самые близкие. — Но тебя же любили все! Твоя мама заставила каждую вещь во Вселенной поклясться, что не причинит тебе вреда, ты был неприкосновенен! — Именно! — взревел Бальдр тысячей голосов. — Весь мир стал для меня сплошной мягкой ватой. Фригг взяла клятву со всего сущего, но она забыла спросить меня, хочу ли я такой жизни, и не причиню ли в итоге вред сам себе. Ты знаешь, каково это — не чувствовать дуновений ветра, потому что он боится испортить твою причёску? Не знать тепла, потому что огонь страшится тебя обжечь? Я был богом весны, Локи, но я жил в вечном оцепенении от зимнего холода, пока омела — крошечный сорняк, на который никто не ставил — не подарила мне наконец вкус настоящей боли. По его лицу потекли черные слезы, оставляющие на прекрасной коже шрамы. Локи смотрел на них, словно завороженный, всё ещё до конца не веря в услышанное. Но сейчас, глядя в эти жуткие глаза, он окончательно терял остатки былой зависти. Наверное, и правда между ними не было особой разницы: клетка она и есть клетка, с какими бы целями её не возводили. — Единственная радость, что мне оставалась — мечтать, как я принесу им всем вечную зиму, которую они заслужили. И теперь, когда Хела наконец-то смиловалась надо мной, отпустив мою тень обратно в мир живых, я не остановлюсь, — Бальдр оскалился, и из его рта потянулся морозный пар. — Но разве Фригг не оплакивала тебя веками? — Конечно, нет, — оскалился Бальдр. — Моя мать быстро нашла себе утешение в одном иномирном ублюдке, но я не виню тебя в этом, Локи. Ты лишь крошечная заплатка на огромной дыре, которую оставила в её сердце моя смерть, — Бальдр подался вперёд, и его хитиновые лапы заскрежетали по пустоте. — Ей нужно было верить, что она сможет спасти хотя бы кого-то, раз уж не смогла уберечь своё совершенство. Не знаю, сколько раз ты уже перерождался, но результат всегда один: девять миров объяты самым страшным из пожаров. Делай что хочешь, Локи, я не собираюсь тебя останавливать. Но позволь и мне развлечься и подарить им перед тем вечный холод. — О чём ты говоришь? Какие перерождения? Я — принц Асгарда. Я… Он еле-еле свыкся с мыслью, что имеет больше общего со своим дядей, чем хотел бы, даже научился извлекать из их сходства какую-то пользу. Но откуда об этом знать Бальдру, герою из давних времён, которого и дядя-то наверняка не застал? — Ты думаешь, это твоя первая попытка стать хорошим? Сколько раз ты уже спасал Тора? Сколько раз клялся в верности Одину? Мир пытается исцелить тебя, даря новые жизни, подкладывая тебя, как кукушонка, в гнёзда, которые ты всё равно разоришь. — Бальдр подался вперёд, и его многоногое тело глухо заскрежетало суставами. — Сколько раз ты уже стоял на этом пепелище, наблюдая, как сгорают обломки твоего мира? Слова Бальдра били наотмашь, вызывая в памяти вспышки воспоминаний о том, чего быть не могло: вкус пепла на губах, грохот разрушенного моста, Тор — седой одноглазый король, смотрящий на него из руин дворца с бесконечной скорбью… — Убирайся из моей головы! — выкрикнул Локи, вспомнив, с кем имеет дело. Это всё лишь иллюзии, призванные его запутать, лицо Бальдра может быть лишь одним из сотни обликов этого чудовища, напомнил он себе. Прижал ладони к вискам, пытаясь выдавить, выскрести из головы эти жуткие картины, но образы были слишком яркими: вот он шепчт что-то на ухо слепому старику; вот летит в бездну, отпуская копье; вот сидит на троне, примерив чужую маску; вот видит, как огонь облизывает шпили Асгарда… Россыпь рун Ансуз на рукояти кинжала пульсировала в такт его бешено колотящемуся сердцу. Значит, всё это — правда? В легендах говорилось, что перед так пугавшим всех Рагнареком настанут три зимы подряд, когда солнце померкнет, а брат пойдет на брата. Он всегда считал это далеким, почти невозможным будущим и уж точно представить себе не мог, что виновником этого кошмара будет тот самый прекрасный бог весны. — Я ведь тогда убил тебя, — выдохнул Локи. — Я вложил омелу в руки Хёда. И позаботился, чтобы Хела тебя не отпустила. Верно? Лицо Бальдра осветилось жуткой, торжествующей радостью. — Наконец-то вспомнил. Ты был так изящен в своей подлости, Локи, но и подумать не мог, что мне твоя шалость только на руку… — Если я убил тебя тогда, — голос Локи стал тихим и лишенным эмоций, — значит, я уже тогда знал, что ты — фальшивка. Бальдр осекся, его многоголосый шепот дрогнул. — Что ты сказал?.. — Ты хочешь заморозить весь мир лишь потому, что ты — эгоист, который не вынес того, что жизнь продолжилась без него. Ты никакое не совершенство, лишь гниль, которую Фригг так долго прятала под золотом и шелками, заставив всех поверить в её безупречность. Локи сделал шаг вперёд. Руны Ансуз на рукояти теперь горели ровным светом, подтверждая каждое слово, сорвавшееся с его губ. Он был принцем Асгарда, сыном Тора и леди Сиф, но Бальдр отчего-то упорно звал его йотуном и руны даже не думали спорить с его словами, а значит, его истинная природа не имела ничего общего с золотыми чертогами Асгарда или Ванахейма. Он вскинул голову, и в его глазах, где ещё недавно плескался детский ужас, вспыхнуло алое пламя. Его кожа стремительно наливалась синевой, а на висках и скулах проступили рельефные линии — древнее клеймо ледяных великанов. Он выпрямился, обретая рогатую корону из чистого льда. Бальдр зашипел, отпрянув, его суставчатые лапы судорожно заскребли по пустоте. Как бог весны, он слишком много знал о необходимости гибели старого, но почему-то упорно не хотел принимать собственную смерть. — Ты хотел холода, Бальдр? Призывал вечную зиму? Так не дрожи теперь, когда она откликнулась на твой зов. Он вонзил кинжал прямо в лицо, чьи очертания всё ещё проступали сквозь панцирь многоножки. Чувствовал, как его собственное сердце делает последние, мучительные толчки, не выдерживая напора первобытной силы, которая потребовалась для этого удара. Но боли не было, не было и страха — лишь пьянящее чувство триумфа, которое заполнило всё его существо. Он в последний раз набрал воздух в грудь и посмотрел в угасающие глаза чудовища, знатно потрепавшего ему нервы сразу в нескольких жизнях. Последнее воспоминание накрыло его совершенно внезапно: сквозь звон в ушах он вдруг услышал не скрежет хитина, а спокойный, леденящий душу голос, отражающийся от стен пустого тронного зала Хельхейма. Он стоял перед высокой женщиной, чьё лицо было разделено надвое между жизнью и смертью, женщиной, которая тогда, в прошлой жизни, была его старшей сестрой. Хела не просто смилостивилась над Бальдром — она отравила им эту реальность, чтобы проверить Локи на прочность. И, судя по её едва уловимой усмешке, она всегда знала, чем всё закончится: они оба рано или поздно вернутся в Хельхейм, которому уже давно принадлежат их души. Но это он переживёт. Лишь бы Бальдр больше оттуда не выбрался. — Я позабочусь, чтобы ты никогда не оттаял, — клятвенно пообещал он с последним своим выдохом. Где-то вдали раздался негромкий, одобрительный женский смешок.