Огонь, зажигающий душу

В любых отношениях есть периоды влюблённости, любви, ненависти. Не зря говорят, что любовь и ненависть — стороны одной медали. Сильнее всех мы ненавидим тех, кого любим.

***

      На календаре тридцать первое августа. Ночь. Одиннадцать пятьдесят девять. Часы отсчитывали последние секунды лета, утекавшие, словно песок между пальцев. Пять, четыре…       Последний месяц лета выдался совсем не таким, как обычно. Не было палящего солнца, сочной зелёной травы и бескрайних цветущих просторов. За месяц выпало рекордное количество осадков, нескончаемые дожди за считанные дни превратили Лондон в Венецию: на улицу невозможно было выйти без пары резиновых сапог и зонтика, поток воды буквально сносил всё на своём пути, а в домах, стоящих на низинах, и вовсе затопило первые этажи.       Небо круглые сутки напоминало кадры из фильма про апокалипсис, и лишь изредка слабые солнечные лучи пробивались сквозь толщу свинцовых туч, повисших у самой земли. Такие тропические ливни настигли не только Англию, но и всю Великобританию, которой, по-видимому, грозила та же участь, что и Атлантиде.       Температура в городе крайне редко поднималась выше семнадцати градусов по Цельсию, так что туристов, приехавших прогуляться по «тёплому» летнему Лондону, ждало явное разочарование, и они были вынуждены натягивать свитера, толстые джинсы и тёплые носки, а ещё вдобавок укутываться в шарфы, потому как холодные ветра в буквальном смысле сшибали пешеходов с ног. Такие экстремальные погодные условия с каждым днём всё больше и больше беспокоили британцев, лишившихся богатого урожая на целый год вперёд, что могло означать лишь заоблачные цены в магазинах и напичканные химией продукты, привезённые из-за границы.       Три, два, один. На часах ноль-ноль ноль-ноль. На календаре воскресенье, первое сентября, а это значит, что осень официально вступила в свои права, и с этой секунды можно перестать сетовать на погодные условия. Нескончаемые дожди, сильнейшие ветра и не выше пятнадцати градусов на столбике термометра — типичный британский сентябрь. Диктору прогноза погоды стоит перестать называть аномалией то, что творилось за окном.       Первое сентября. Обычно в этот день Летта была уже в Хогвартсе, а сейчас лежала в своей комнате на кровати, устремив взгляд в потолок и слушая, как массивные капли дождя тяжело били по подоконнику. Девять утра. Пора бы бежать на урок, ведь уже скоро прозвенит колокол, но нет, не сегодня. В этом году первое сентября выпало на воскресенье, и потому ученикам дали дополнительный день каникул, объявив начало занятий второго числа.       Потрёпанный сундук коричневого цвета стоял уже собранный в углу комнаты, так что Николетте оставалось только привести себя в порядок и приехать на «Кингс-Кросс», хотя, в силу последних событий, лучше бы сказать «доплыть до вокзала».       Девушка бодро подскочила с кровати и подбежала к окну, энергично оттягивая занавески в сторону. Бросив взгляд на огромные лужи на отсыревшем сером асфальте, Летта направилась в ванную комнату, насвистывая тихую мелодию себе под нос и пританцовывая в такт.       Давно не виделись, осень! Привет, новый день! Пора бы уже выбираться из этого поместья, такого же чопорного, как и его хозяева. Пришло время ехать домой. Хогвартс ждать не будет.

***

      Утомлённые долгой поездкой в отсыревшем «Хогвартс-экспрессе», ученики толпой ринулись в Большой зал, предвкушая тонны еды на золотой посуде. На пьедестале, что возвышался над столами четырёх факультетов, сидел весь учительский состав, в том числе и Альбус Дамблдор — директор школы, который, прищурившись, с интересом разглядывал голодную ребятню из-за очков со стёклами-полумесяцами.       Когда ученики со второго по седьмой курс благополучно расселись по своим местам, в зал стройной процессией вошли новички во главе с профессор Макгонагалл.       Распределение прошло в соответствии со всеми древними традициями: первокурсников по списку приглашали на трёхногую табуретку и опускали на голову Распределяющую шляпу, которая то долго раздумывая, то сразу зная ответ, выкрикивала название факультета, который станет для новоприбывших ребят вторым домом на целых семь лет. Новички занимали свободные места рядом с другими учениками со Слизерина, Гриффиндора, Когтеврана или Пуффендуя, которые встречали первокурсников громкими овациями.       Когда с распределением было покончено, Альбус Дамблдор поднялся со своего «трона» и, привлекая внимание цоканьем вилки о бокал, произнёс приветственную речь. Казалось, из года в год его слова не менялись. Зачем придумывать что-то новое, если все и так внемлют каждой твоей фразе, мысленно записывая её в черепную коробку? Что ни говори, а любая речь, произнесённая таким поистине великим человеком, как Альбус Дамблдор, не вызывала желания незаметно зевнуть, прикрыв рот ладонью, будто чешешь подбородок, или отвести взгляд в сторону, разглядывая и без того изученные каменные стены зала. Его слова никогда не были сухими, казалось, каждая буква наполнена глубоким философским смыслом, а темы, поднятые в его монологах, из года в год вводили учеников в транс, заставляя порыться в своём подсознании, совершенно позабыв, где находишься.       Все сидели с тяжёлыми от мыслей головами в гробовой тишине, стоявшей в помещении. Казалось, можно было услышать, как быстро билось сердце твоего соседа справа и как тяжело дышал сосед слева. И лишь бодрое «Приятного аппетита!» вернуло учеников к реальности, после чего Большой зал вновь ожил, наполнился звоном посуды и жужжанием разговоров. Ребята не виделись целых три месяца и им явно было что обсудить.       Летта с голодухи запихивала в себя сочный рататуй, попутно запивая тыквенным соком и слушая монологи Кассандры о том, как тропические лондонские ливни разрушили все её планы. В последний раз девушки виделись в начале августа, когда Николетта приехала к подруге погостить в Ирландию, где находился их летний особняк. Слизеринки прекрасно провели неделю, оставив на память толстую стопку колдографий и не меньшее количество ярких воспоминаний.       В середине гриффиндорского стола, за которым всегда бурлила жизнь, восседала, пожалуй, самая знаменитая четвёрка школы или, как они сами себя называли — Мародёры. В их компанию входили: Римус Люпин — книжный червь и «скромница-заучка», Питер Петтигрю — непримечательный «хвостик», везде таскавшийся за приятелями, Джеймс Поттер — тот самый ловец, прославивший гриффиндорскую команду по квиддичу, да и просто симпатичный общительный парень, ну и конечно главная звезда всея Хогвартса, тот, от чьего взгляда все девочки растекались по полу в виде бесформенной лужицы, тот, кто своим приходом (по его собственному мнению) озарял всё вокруг ярчайшим светом, тот, чья улыбка (опять же, по его собственному мнению) самая белоснежная на планете Земля, чьи волосы чернее ночи, а взгляд притягивает похлеще самого сильного магнита в мире — Сириус Блэк.       Гриффиндорец не успевал ловить на себе кокетливые взгляды девушек с разных концов зала, его глаза моргали, словно у парня начался нервный тик, стараясь подмигнуть каждой «поклоннице». Блэк одаривал воздыхательниц фирменным сексуальным взглядом, но, дойдя до середины, резко остановился. Его глаза, полные самолюбия, не выдержали того факта, что одна из девушек не восторгалась его идеальной внешностью.       Николетта Рейд. Как эта наглая слизеринка позволила себе по-свински жрать какие-то запечённые овощи, в то время как перед ней сидел такой неземной красавчик? Подобное ранит не хуже ножа.       Летта облизнулась и, вытирая рот салфеткой, посмотрела Сириусу прямо в глаза. Но нет, в этом взгляде не было секса и похоти, в этом взгляде было бесконечное обожание и любовь… к еде, лежавшей на тарелке. Это и отличало Николетту от других девушек-«фанаток» Блэка: вначале поешь до отвала, а уж потом ищи в толпе этого нарцисса.       Гриффиндорцу явно не понравилось такое отношение, потому весь остаток вечера Сириус не спускал с Летты глаз. Он следил за ней так, будто девушка в чём-то провинилась и должна немедленно извиниться за своё ужасное поведение. А что Николетта? Пудинг. Черничный. Девушка отправляла себе в рот ложку за ложкой, смакуя каждый кусочек, и с максимальным пофигизмом посматривала на сидевшего напротив Блэка.       Все вокруг воодушевлённо беседовали о чём-то своём, Кассандра продолжала трещать про погоду, и никто в зале даже не подозревал о том, что между Сириусом и Леттой происходила самая настоящая игра в «гляделки». Смотри не отведи взгляд в сторону, а то беды не миновать! Даже сложно представить, как тяжело было Николетте обжираться сладостями под строгим надзором Блэка. Как ни крути, а пока что сердце девушки принадлежало только одному — еде.

***

      Воздух, насквозь пропитанный запахом душистых трав и солоноватых растворов, душил, стоило только вдохнуть глубже обычного. Столбы густого дыма поднимались то из одного, то из другого котелка, принимая формы ядерных грибов. Влажные пары витали под самым потолком, создавая тонкую дымку тумана.       На уроке Зельеварения, первом в этом учебном году, ученики работали в поте лица, занимаясь приготовлением укрепляющего раствора — сложного в приготовлении напитка, способствующего исцелению незначительных ранений, как физических, так и полученных под воздействием проклятий.       Профессор Слизнорт расхаживал между рядами, заглядывая в каждый котелок и исправляя ошибки неопытных зельеваров. Кого-то он хвалил за отличные успехи, а кого-то отчитывал за лень и наплевательское отношение к заданию. Что ни говори, а работёнка была действительно непростой, потому ребята сбросили мантии и буквально каждую минуту вытирали капельки пота со лба, умирая от влажности и духоты, стоявшей в помещении.       Летта склонилась над столом, старательно кроша когти грифона на мелкие кусочки. В кабинете и без того было скудное освещение, да ещё и густой дым от варившихся зелий окутал всё вокруг плотным слоем тумана. Девушке приходилось щуриться, чтобы хоть что-то разглядеть на разделочной доске. От влажности её до этого прямые волосы стали закручиваться в небольшие виточки и по одной прядке вылазить из заплетённой наскоро косы.       Николетта подняла массивный толстый нож, дабы перерубить последний ингредиент, но в тот самый момент из причёски выпала непослушная кудряшка и закрыла Летте обзор. Девушка со всей силы черканула острым лезвием по указательному пальцу, из которого моментально брызнула кровь, попадая на разделочную доску и когти грифона, лежавшие рядом.       Летта скорчилась от боли и поднесла руку к лицу, дабы удостовериться, что она не отрубила себе фалангу. К счастью, дело обошлось средней глубины порезом, и девушка, морщась от неприятных ощущений, положила палец в рот, зализывая рану, словно кошка.       Это увидел Люциус Малфой и подбежал к слизеринке, приобнимая её за плечи:       — Мерлин… — он еле заметно поморщился, глядя на кровавое месиво. — Тебе не больно?       — Нет, что ты, — корчась, саркастично выдавила Летта. Из пальца продолжала течь кровь, и девушка не знала, что делать, потому просто стояла посреди кабинета, слизывая тёплую алую жидкость.       Краем глаза Николетта увидела, что к ней приближался Сириус, но решила никак на это не реагировать. Сразу было ясно, что в такой момент Блэк не мог обойтись без издёвки и насмешки.       Гриффиндорец остановился у стола, за которым работала Летта. Он положил возле разделочной доски пластырь, бросил взгляд на свежую рану и, развернувшись, ушёл по-английски, не говоря ни слова. Что это было? Явно очередной розыгрыш.       Николетта ни на секунду не поверила, что Сириус решил ей помочь, но, когда боль стала совсем невыносимой, недоверчиво распечатала пластырь и приклеила его на рану. Поток крови удалось остановить, и девушка, схватив свою сумку и предупредив профессора Слизнорта, решила сходить в Больничное крыло. Мадам Помфри должна обработать порез, иначе в рану может попасть какая-нибудь инфекция.       Положив ладонь на позолоченную ручку, Летта оглянулась и увидела Сириуса, стоявшего неподалёку. Девушка постояла несколько секунд, глядя парню прямо в глаза, и, прошептав тихое «Спасибо», скрылась в массивных дубовых дверях.

***

      Полная луна, словно головка сыра, висела высоко в небе, окружённая миллионом ярких звёзд и созвездий. Стрелка часов приближалась к полуночи, и потому на улице стояла непроглядная тьма. После одиннадцати поднялся сильный ветер, который то мощными потоками накидывался на Запретный лес, шумя листвой и склоняя пышные кроны к самой земле, то утихал, вслушиваясь в монотонный хор цикад, гирляндой обвивших стволы вековых деревьев.       В Хогвартсе давно наступил комендантский час, и в окнах один за другим гасли огни, погружая величественный замок в сон. На первом этаже, практически вровень с землёй, струилась полоска мягкого жёлтого света, на который слетелись все мотыльки и прочая мошкара. Там находились окна гостиной Пуффендуя и, если низко наклониться, можно было увидеть что происходило внутри.       На широкой лестничной площадке, ведущей к массивным входным дверям, на мгновение появился чёрный силуэт и, нервно обернувшись, скрылся в зарослях орешника. Очертания перемещались очень быстро, словно это был не человек, а призрак.       Силуэт проник внутрь разросшегося куста, где находилась небольшая «полянка», порылся в карманах, и вспыхнувший в его руках огонёк на секунду озарил черты лица человека. Тонкие, аккуратные, будто выгравированные искусным ювелиром. Это была девушка, укутанная в чёрную мантию, капюшон которой прикрывал голову.       Огонёк на конце сигареты то потухал, то разгорался, словно в кустах метался одинокий светлячок. Девушка глубоко затягивалась и долго выдыхала терпкий дым, растягивая удовольствие.       Её прервал еле слышный скрип неподалёку. Девушка развернулась и посмотрела на входную дверь, которая сама собой открылась, а затем так же самостоятельно закрылась. «Ветер. Просто ветер» — пронеслось в голове, но сигарету она всё-таки потушила. Так, на всякий случай.       Девушка присела на корточки и испуганно посмотрела на траву, которая в некоторых местах пригибалась к земле, а затем снова выпрямлялась, будто кто-то наступал на неё тяжёлым ботинком. «Ветер. Ветер» — самовнушение не помогало.       Девушка закрыла глаза и услышала тихое «хлюп». На грязи, что начиналась недалеко от лестницы, начали сами собой появляться чьи-то следы, которые в считанные секунды исчезали. «Призраки» — девушка подумала было бежать в замок, но решила, что она наделает слишком много шума и её могут заметить.       Следы тянулись в сторону Гремучей ивы. «Надо проследить» — девушка перебежками направилась за призраками, ступая мягко, словно кошка. Она остановилась недалеко от Гремучей ивы, пригнувшись в зарослях шиповника. Следы пропали. Куда дальше?       Девушке показалось, что на неё кто-то смотрел, и потому она резко развернулась, неудачно наступив ногой на сухую ветку, которая с хрустом треснула. Никого. Силуэт затаил дыхание. Сзади пробежала чья-то тень. Девушка плавно развернулась, изгибаясь всем телом, и приложила ладонь ко рту, пытаясь не закричать.       В двух метрах от неё, прямо за кустом, остановилась огромная чёрная собака. Силуэт замер, притворившись деревом. В детстве девушку напугала соседская собака, и теперь она не испытывала к ним огромной любви.       Вдалеке, прямо у подножия Гремучей ивы, пробежала крыса и скрылась в корнях. Собака бросила взгляд в сторону дерева, потрясла лохматой головой и принюхалась. Замерла. Снова принюхалась. Девушке показалось, что всё её тело сжалось до состояния комка, настолько ей было страшно в тот момент. Собака обвела глазами кусты, в которых прятался силуэт, и, услышав протяжный звериный стон, убежала туда, где совсем недавно скрылась крыса.       Девушка постояла ещё немного и, убедившись в отсутствии опасности, со скоростью света рванула в сторону замка. Открыв массивные дубовые двери, она заскочила внутрь и сползла по стенке на холодный каменный пол, пытаясь отдышаться. В длинном коридоре не было ни единой души и раздавался лишь тихий треск факелов, освещавших пространство.       Николетта с тяжёлым вздохом поднялась и направилась к подземельям, ведущим в гостиную Слизерина. Ей стоило бы поспать, а наутро рассказать всё Кассандре. Она слишком устала. Переутомилась. Нужно поскорее закончить этот день. Так будет лучше.

***

      Две недели пролетели, словно один день. Сентябрь уже подходил к концу, и средняя температура опустилась на два градуса. Дожди всё никак не прекращались, отчего земля стала похожа на одно сплошное болото. С деревьев облетела вся листва, оставив голые стволы стоять в одиночестве. На улице было прохладно, как в ноябре, сильные порывы ветра сбивали с ног и пробирали до костей.       Ученики боялись выходить из замка, потому в гостиных было полным полно народу: они сидели в креслах у камина, укутавшись в мягкие пледы, и болтали обо всём на свете. Профессора, по всей видимости, совсем сошли с ума от такой погоды, потому как задавали невиданные объёмы эссе и сложнейшие проекты. Из-за этого в библиотеке было просто не протолкнуться: ученики рылись в поисках нужных книг, старательно строчили за столами и слетались в читальный зал, словно пчёлы на мёд.       Для Летты эти две недели стали настоящим мучением. Она работала в поте лица, а на сон оставалось буквально четыре-пять часов. Девушка ходила бледная, словно призрак, с огромными ярко-фиолетовыми синяками под глазами.       Утро для Николетты начиналось рано, а дни были совершенно одинаковыми, полными нескончаемой рутины: завтрак, учёба, обед, учёба, тренировка по квиддичу, ужин, домашнее задание до поздней ночи и долгожданный, но недолгий сон.       Осенью по традиции начинался спортивный сезон — игры проходили каждую субботу. Обычных учеников такой расклад более чем устраивал. Поучился неделю — отдохнул на матче. А вот игрокам сборных приходилось несладко: они тренировались каждый будний день по несколько часов. Противников объявляли лишь в четверг, потому работать приходилось в усиленном режиме, ведь команды до последнего не знали, когда будет именно их матч. А вот по пятницам на поле тренировались только две сборные — те, что выйдут играть в субботу.       В этот четверг, как и в любой другой будний день, Летта направлялась в сторону стадиона. Девушка уже успела заскочить в комнату, дабы переодеться и поменять сумки со школьной на спортивную, и даже нашла свободную минуту на перекус зелёным яблоком. Мышцы изнывали от предыдущих тренировок, но суровый капитан слизеринской сборной не знал пощады: сказано работать — надо работать.       Начинал накрапывать дождик, осенняя прохлада пробирала до мозга костей, но Николетта, сражаясь с сильными порывами ветра, уверенно шла в сторону поля. Наконец дойдя до цели, девушка зашла в раздевалку, где перед каждой тренировкой проходило собрание, на котором обсуждалось построение и стратегия игры.       Спустя два часа сложнейшей тренировки слизеринская сборная уже бежала с поля, укрываясь мантиями. Ребята промокли до ниточки под проливным дождём, который пошёл почти сразу после начала занятий.       Игроки забежали в раздевалку и упали на скамейки, пытаясь отдышаться. Они лежали, рассматривая потолок, и обсуждали экстремальные погодные условия, ожидая капитана. Дождь за окном с каждой секундой всё усиливался и усиливался, а ветер, казалось, вот-вот снесёт крышу небольшого сарайчика, в котором располагалась спортивная раздевалка.       Не прошло и десяти минут, как дверь со скрипом отворилась, и в комнату вошёл капитан. Его глаза взволнованно метались, взгляд перекидывался с одного игрока на другого.       — Ну что? — нетерпеливо спросил Люциус Малфой, выжимая воду из своей мантии.       — Слизерин с Гриффиндором, — тяжело выдохнул капитан, опускаясь на скамейку. — Это будет непросто. Завтра тренируемся в усиленном режиме.       Ребята ещё немного обсудили предстоящий матч и, когда дождь за окном начал потихоньку успокаиваться, направились в сторону замка.       Спускаясь по лестнице, ведущей в подземелья, Летта взволнованно теребила браслет на руке. Девушка была глубоко погружена в свои мысли, не дававшие ей покоя. В голове крутились слова капитана команды: «Слизерин с Гриффиндором». Всё бы ничего, если не принимать во внимание тот факт, что Николетте придётся играть против Сириуса. Сможет ли она, например, столкнуть его с метлы? Или приблизиться максимально близко, дабы забрать Квоффл? Да уж, это будет действительно непростая игра.       Пытаясь больше не думать о субботе, девушка переключилась на мысли об эссе по Защите от Тёмных Искусств, на написание которого у неё была лишь одна ночь. «Не волнуйся, это просто игра. Будь что будет».