Песок

Его звали Аммо. В какой-то мере. Имя это придумали навные, с которыми следователь министерства навных дел по Выборгскому району города Санкт-Петербурга Владимир Станиславович Степанов работал уже пять лет — с момента окончания юридического колледжа. До последнего государственного экзамена Владимир ожидал, что наконец-то примут закон, позволяющий таким, как он, идти в высшие учебные заведения. Однако, спустя пять лет закон этот так и оставался на рассмотрении. Владимир был степняком. Таких, как он, называли «рождёнными от земли, ею и вскормленными». В старые времена степняков считали особыми существами, связанными с Навью. Полумифическими. Легендарными. Сейчас это были люди второго сорта. Степнякам не позволяли получать высшее образование, водить транспорт, занимать высокие должности и — самое обидное для Владимира — курить на улице. Даже в разрешенных местах. Владимир был высоким и раскосым. Его внешность привлекала взгляды окружающих, заставляла оборачиваться девушек, но ровно до тех пор, пока они не обращали внимание на глаза. Впрочем, именно они порой позволяли Владимиру избавиться от навязчивого внимания или отпугнуть кого-то, с кем не хотелось беседовать. Достаточно было расфокусировать взгляд, позволяя левому глазу остекленеть, а правому «уплыть» в сторону, чтобы нежеланный собеседник, чертыхнувшись, покинул его. «Ты мне тут кончай свои приколы!» — раздраженно фыркал в таких случаях его начальник — подполковник министерства навных дел Роман Фёдорович Игнатенко. Неизбежно стареющий вояка, вынужденный вместо ловли обычных преступников наблюдать за тем, как гоняют навных попрошаек и мелких жуликов такие, как Владимир. Редко навные серьёзно нарушали закон. Выбираясь в Явь разнорабочими, они ценили своё место, даже если на нём приходилось просто подбирать мусор во дворе многоэтажного жилого дома. На памяти Владимира лишь дважды судили навного по обвинению в тяжком преступлении. Первым был Кот. Этот негодяй — на тот момент пребывавший в образе «чертовски обаятельного и харизматичного мужчины» — стал одним из первых дел молодого и неопытного следователя. Прославился Кот тем, что днём ответственно и добросовестно работал охранником в магазине косметики, а ночами похищал и поедал симпатичных девушек. Это было громкое дело. Кота приговорили к пожизненной ссылке в Навь, но не на того напали. Прошло чуть больше двух лет, когда на пороге миграционной службы Нави появился тихий, улыбчивый навный. Вежливо раскланиваясь, он принял у милой девочки на службе контроля анкету эмигранта в трёх экземплярах. Проверяя её в конечном итоге, девочка очень изумилась. К двадцать третьему вопросу, звучащему: «Какую оболочку заполнитель предпочтёт для проживания?» — с прилагаемым списком рекомендуемых национальностей и гендеров, навный размашисто написал: «КОТ ЧЁРНЫЙ ДЛИННОШЁРСТНЫЙ ГИПОАЛЛЕРГЕННЫЙ». В миграционной службе подняли все акты и приказы. Навному было запрещено когда-либо ещё появляться в Яви в человеческом облике для работы и проживания, но вот про облик животного нигде и слова не было. Технически, каждое его обращение из явного в навное и обратно фиксировалось в миграционной службе. Сотрудники почесали затылки, да бахнули на анкету печать «разрешено проживание сроком на год». Весь этот год про Кота не было слышно. Он лишь дважды, как положено, исправно появился на регистрации: спустя полгода, чтобы отметиться; по истечении года, чтобы продлить вид на жительство. Сотрудники вновь почесали затылки, отметили: ни одного нарушения не зафиксировано, да продлили на положенные три года. Тогда Кот и появился около одной из комнат общежития на Купчинской улице, где на тот момент проживал Владимир. Жалобно мяукая, он скрёбся в дверь семьи с двумя маленькими детьми. Сделав большие глаза, пытался потереться о ногу дряхлой старушки. Сдавленно мяукнув, оказался в цепких пальцах Владимира, раздраженно прошипевшего: «А ты какого хрена здесь делаешь?» Хриплый голос Шевчука на повторе вопрошал: «Что такое осень?» — уже который раз. В бодрый ритм Владимир постукивал пальцами по крышке стола, разглядывая фоторобот очередного провинившегося навного. Похожий на лысеющего Квентина Тарантино, он смотрел с портрета такими печальными глазами, что Аммо буквально слышал его голос: «Гражданин начальник! Видать в глаза не видал я этой тачки! Дело на пустом месте шьют! Ну гражданин начальник!» Трудно было временами разобраться, где навные лгут, а где говорят правду. Как и степняков, их часто пытались подставить нечистые на руку люди, ведь так легко скинуть вину на тех, кто не имеет толком возможности защититься. Лысеющего Тарантино обвиняли в угоне автомобиля Ниссан. Владимир упёрся лбом в ладонь, вспоминая недавнюю поездку в магазин. «Ну его к Чёрному этот Ниссан», — выругался он, отложив фоторобот в сторону. Осеннюю меланхолию развеял резкий звонок старого стационарного телефона. Неприятное дребезжание пробрало до костей. Владимиру показалось, что дурные вести он ощутил нижней частью затылка. Прикрыл глаза: «Раз. Два. Три». — Управление министерства навных дел. Выборгский район. Следователь Влади… — Помогите! — не успел Владимир закончить фразу, как его перебил резкий, ещё более неприятный, чем звонок телефона, голос. — Остановка! Угол Афонской и Вербной! Тут девушка! Девушка! На остановке! Мёртвая! — Девушка, пожалуйста, — тоскливо выдохнул он, — успокойтесь, положите трубку и наберите ноль-три… Она могла просто потерять сознание. — Вы не понимаете! — завыли в трубке. — Она вся в чём-то чёрном! Это точно что-то навное! Это точно что-то по вашим делам! — Назовите ещё раз адрес, — попросил Владимир. — Никакого адреса! Остановка угол Афонской и Вербной! Скорее! Скорее! — в трубке послышался истерический крик. — У неё кишки выпадают! Молодой человек! Быстрее! Владимира передёрнуло. Он не любил, когда навных обвиняют во всех грехах. Кто угнал автомобиль? Навные. Из-за кого болеет ребёнок? Из-за навных. Кто убил девушку на остановке и обмазал чем-то чёрным? Конечно же навные! Через полчаса — ровно столько требовалось, чтобы пешком добраться от управления до Афонской — Владимир оказался на месте преступления, где уже работали медики, полиция и пара ребят из отдела. Людей. — Привет, Вовчик! — воскликнул один из них. — Что у нас? — ему хотелось курить, но нельзя. — Убитая — Соколова Виктория Андреевна, тысяча девятьсот девяностый год рождения. Молоденькая ещё совсем. Девочка. Хорошенькая, — парень сочувственно покачал головой. — Брюхо раскурочено. Пожрал кто-то из наших подопечных, думаю… — А не могли просто вспороть… Ножом там? — попытался оправдать всех навных Владимир. — Да ну тебя, — отмахнулся он. — Там такие следы от когтищ! Куда деваться! Владимир крадущимся — свойственным многим степнякам — шагом приблизился к девушке на скамейке. Живот её прорезала огромная рана, будто от среднего когтя. И две по бокам от неё чуть меньшие от указательного и безымянного. — Молодой человек, — зло обратился к нему сотрудник полиции. — Владимир Степанов, — Владимир поспешно вытащил из кармана пальто удостоверение в чёрной обложке с золотыми тиснёными буквами: «Министерство навных дел Российской Империи». Полицейский скривился. — Ну проходите, гражданин Степанов, — бросил он раздраженно. — Пришли полюбоваться на дело рук своих? Ваши косячат, а нас дёргают… — Ну так что же вы здесь делаете? — устало спросил Владимир, — если это «своих» рук дело? Он заметил, что полицейский внимательно смотрит на него, пытаясь поймать взгляд. Это заставило выдохнуть и расслабить мышцы глаз. Услышав сдавленное: «Блять!» — и почувствовав, как левый глаз стекленеет, Владимир опустил веки и вновь сфокусировался. «Теперь ты», — обратился он к убитой и, открыв глаза, приблизился. Лицо девушки могло быть красивым, если бы не столь искаженным чудовищной болью и непониманием. Она будто спрашивала: «Что со мной не так? Почему так больно?» Из жалости Владимир закрыл её остекленевшие глаза, позволяя упокоиться с миром. Тихо на асфальт падали капли крови. Массу кишок она придерживала руками. Так заботливо, будто пыталась вернуть обратно. Зрелище, которое вызывало рвотную реакцию у случайных прохожих, что пытались быстрее пробежать мимо. При этом каждый засматривался, желая увидеть труп. Люди — странные создания. Им слишком нравится смотреть на то, что отвратительно. — Печальное зрелище, молодой человек, — ласковый голос врача скорой помощи заставил Владимира обернуться. — Ещё какое, — согласился он, — доставите её к нам? Или эти, — кивок в сторону полицейских, — забирают? — Куда там, — врач отмахнулся, — они ехать-то сюда не хотели. Деваха всех распугала своим криком: «Навные! Навные!» Куришь? — Владимир коротко кивнул. — Кури, — ему в руку сунули сигарету и коробок спичек. — Не каждый день такое видишь. А ты молодой ещё. Крепкий, неприятный дым наполнил лёгкие. Хорошо, когда в законах есть допущения. Закури Владимир сам свои сигареты, полицейские тут же взяли бы его под руки и доставили в отделение раньше, чем труп девушки мог оказаться в управлении. Однако, взять сигарету у человека — знак почтения к нему. Признание его милосердия. Владимира это раздражало, но сейчас возможность покурить важнее собственных принципов. — Довезти до этого вашего управления? — поинтересовался сочувственно врач. — Нет, — Владимир покачал головой. — Сам дойду, не маленький. Спасибо. В управлении было тихо. Каждый раз, когда происходило что-то серьёзное, мёртвенная тишина сковывала узкие тёмные коридоры. Мрак давил на сознание, заставлял чувствовать лёгкую тошноту и дезориентацию. Вероятно, такова особенность всех государственных учреждений: неважно, находятся они в старинных домах или зданиях плановой застройки — казаться непригодными для существования. Когда начинались дожди, помещение наполнялось запахом неприятной сырости, словно болото было прямо под ним. Летом — невыносимая жара. Зимой холод и залетающие в щели между окнами снежинки. В управлениях Министерства навных дел на окраинах старались не задерживаться работники: лучше выбить перевод в более престижный район. Адмиралтейский, Центральный, Петроградский или — на худой конец — Василеостровский. Об этом мечтали люди в холодных и сырых кабинетах Кировского, Выборгского, Невского — да и других районов, находящихся за пределами живописного центра. Любой, впервые оказавшийся в столице, покорялся блеску парадной Невы, влюблялся в белые ночи и яркий Невский проспект. В этот город хотелось возвращаться. Прикасаться к нему вновь и вновь. Вот только оставаясь здесь жить, человек неизбежно попадал в квартирку где-то на окраине, сталкивался с белыми ночами, не позволяющими выспаться перед тяжёлым рабочим днём. Сказка рушилась медленно. Самые отчаянные поддерживали её регулярными поездками в душный центр. Духота не была связана с погодой, нет. Даже в самый свежий день, когда дышится полной грудью, толпа народа в центре сковывала. «Открытые границы — благо», — так говорили политики. «Будьте прокляты, туристы», — сквозь зубы скрежетали местные жители, вынужденные во время обеда стоять огромные очереди в ближайшей к работе столовой. Многие старожилы с грустью вспоминали, как восемьдесят лет назад самыми далёкими иностранцами казались гости из княжеств Прибалтики или царств Кавказа. Тогда и улицы были чище, и трава зеленее. Так казалось. Разумеется, глупость. Трава и сейчас такая же зелёная, а по улицам каждую ночь ездили большие моющие машины, из-за которых утром асфальт выглядел мокрым, словно после дождя. И всё же этот город любили. Даже самый разочаровавшийся в нём человек выходил порой на Троицкий мост, глядел в сторону стрелки Васильевского острова, представляя, как почти век назад на ней бушевал огонь бравого восстания во имя Отечества, восхищался обликом парадной Невы. Сразу становилось так хорошо, так радостно на душе. И глаза наполнялись слезами счастья, что живёт он в самом лучшем городе на земле. Владимир сидел на полу морга при управлении и курил. Обычно это место — пропахшее хлором и формалином — пустовало, доставляли сюда лишь тела погибших навных… или погибших от лап навных. — Ну что же, молодой человек, — патанатом Михаил Христофорович обернулся к Владимиру, опуская прикрывающую морщинистое лицо марлевую повязку, — следы когтей — определенно. Не ошибусь, если предположу, что некто увидел ее на остановке около половины пятого утра — вероятно, девочка хотела не рисковать прогулкой по пустынным улицам до метро — подошел со спины, — он крадучись приблизился к старому стулу на колесиках, — размахнулся и нанес три рваные раны по направлению от печени через желудок к легкому. Ребра выступили естественным ограничителем, что может означать: он не так силен. Возможно, молод. Девочка умерла от болевого шока. Се ля ви. — А черные следы на теле и конструкциях остановки? — поинтересовался Владимир. — Ну, молодой человек, я вам не многофункциональный центр! — возмутился Михаил Христофорович. — Могу лишь предположить, что это смолянистая телесная жидкость, свойственная некоторым видам навных… Но это умозаключение вы и без меня в состоянии сделать. Он всегда говорил с укором, свойственным немолодым профессорам университетов, когда те пытаются мириться с глупостью своих студентов, но никак не могут. Разговаривая с Михаилом Христофоровичем, Владимир чувствовал себя Вовкой, нервно мнущимся под мрачным взглядом преподавателя истории. Так вышло, что именно эта дисциплина была для него камнем преткновения: степняки иначе знали и трактовали историю. Как не испытывать проблем, когда он знал о пожарах в Степи, учиняемых временным правительством в тысяча девятьсот двенадцатом, а рассказывать нужно было в первую очередь про доблестных защитников Империи — мятежников с Васильевского острова. — Наберёте кабинет, когда сделаете анализ следов? — старательно изобразив измученный взгляд трудяги, Владимир, не дожидаясь ответа, выбросил сигарету в мусорную урну и выскользнул из подвала морга на улицу. Мелкая морось дождя вынуждала вооружаться зонтами и плащами. Колючие ледяные капли будто норовили забраться под кожу. Владимир подумал о том, что пару дней назад обещал выбраться к родственникам на ужин. Сестра возвращалась из Тарту, соскучилась. Вчера она наперебой с одним из старших братьев упрашивала Владимира взять выходной: «Как не родной, Вовк, в самом деле!» — громогласно вещал Гоша, заставляя держать трубку подальше от уха. Подняв воротник пальто, Владимир поспешил нырнуть в открытую дверь управления. Выходной ему никто не даст. С найденным трупом девушки на остановке точно. «Может, Кот опять пошел в отрыв?» — подумал было Владимир, надеясь избавиться от надоедливого квартиранта обратной ссылкой в Навь. — Ну что, Вовчик, навный порешал? Или мы отдыхаем? Что там от Христофорыча? — с порога кабинета поинтересовался коллега, успевший уже поставить две тысячи на вину навного в смерти девушки. — Говоришь так, будто уработался, — огрызнулся Владимир. — Навный. Слизь есть. Когти есть. Сейчас Фёдыч проспится, по головам всем надаёт, и пойдём искать рецидивиста. Коллеги переглянулись: нечасто увидишь Владимира в настолько паршивом настроении. «Будто лимон кислый съел целиком, ей-Богу!» — подумал спорщик, но говорить ничего не стал. Себе дороже. Поговаривали до сих пор, что разгневанный степняк и проклясть может. Впрочем, разгневан Владимир не был, лишь ощущал себя потерянным во времени и пространстве. «Неприкаянным», — это простое слово лучше прочих описывало его с того самого дня, как после ссоры с Александром — старшим братом — он собрал мелкие сбережения и сбежал жить в общежитие. — Ой, Вовчик, ой, сукин сын, — покачал головой другой коллега, — работать мы все работаем. Но вот дело такое, у меня тут у тёщи юбилей. Пятьдесят пять лет сте… женщине… — А у меня кошка приехала и сестра рожает, дальше что? — нахмурился Владимир. Ленивые люди. Ужасно ленивые. Стоило взять половину министерства навных дел, кто был именно человеком, так каждый второй — лентяй, а каждый первый — взяточник. Складывалось порой ощущение, что честных людей не берут в министерство. Словно предлагают, принимая на работу: «Вы такой честный, аж страшно! Вот тут есть вакансии в министерстве обороны. В полиции, например. Хотите?» Начавшийся было конфликт прервала медленно открывшаяся дверь. Явилось живое воплощение того, что принято называть «рок». Игнатенко Роман Фёдорович. Среднего роста мужчина «приличных лет». Единственный, кто в управлении носил форму — полицейский мундир старого образца, оставленный ему скорее в знак почтения при увольнении с должности. Таких, как Роман Фёдорович, уважительно называли Гвардеец, припоминая старую императорскую традицию брать на службу крепких сирот из провинций. Приезжий из далёкого Тобольска в шестидесятых совсем ещё юнцом, тогдашний Ромка Игнатенко сразу напросился младшим патрульным в первое отделение полиции. Тогда только начинали массово сносить деревянные дома, закладывая на их месте фундаменты типовых многоэтажек, что не всем приносило радость. Местные пытались саботировать стройку: одни из принципа, не желая переезжать в новое жильё; другие просто-напросто хотели урвать себе бесплатного песка или бетона — а потому быстрые ноги и зоркие глаза всегда требовались. С того момента прошло много лет. Люди привыкли к типовым высоткам, Ромка Игнатенко постарел. Превратился сначала в уважаемого Романа Фёдоровича, а после — в Фёдыча — начальника управления министерства навных дел по Выборгскому району города Санкт-Петербурга. Будни он проводил на работе, гоняя подчинённых, выходные — на даче с женой и внуками. Троица выпрямилась по стойке смирно, пока Фёдыч не кивнул: — Вольно, бойцы. Новости у меня хреновые, но жизненные. Кто деваху с Афонской принимал? — Так мы все… Принимали, — прокашлялся один из них. — Осматривал кто? — Так… Вовчик и осматривал. К Христофорычу ходил даже… — Вовчик, значит, Стасенко? Всё-то у вас Вовчик один и делает! — Фёдыч хмуро взглянул на Владимира, который успешно смотрел в пространство. — Докладывай, — бросил он, садясь на кривой стул. — Соколова Виктория Андреевна. Одна тысяча девятьсот девяностого года рождения. Двадцать один год. Училась в магистратуре педагогического университета. При себе в сумке имела паспорт, студенческий билет, зачётную книжку, читательский билет, кошелёк с некрупной суммой денег, ключи от квартиры, учебники, тетрадки. Предположительно, ждала на остановке ближайший автобус или маршрутное такси до метро. Путь неблизкий, фонари через раз работают, особенно на Фермском. Злоумышленник… Кхм… Убийца подошёл к ней сзади и нанёс рваную рану от печени наискосок в сторону лёгкого. Михаил Христофорович занимается анализом оставленной на месте преступления чёрной субстанции, но предварительное предположение — дело рук навного, — отрапортовал Владимир не своим — каркающим — голосом, от которого Роман Фёдорович поморщился. — Вольно, — кивнул он. — Значит, Христофорыч уже признал дело нашим. Добро, добро… — А что добро-то, Фёдыч? — напряженно протянул Стасенко. — Теперь навного этого ловить. А у меня у тёщи юбилей! Пятьдесят пять лет женщине! — Так у тебя? Или у тёщи юбилей-то, Стасенко? — хмыкнул Роман Фёдорович. — То-то же. Помолчи немного. В полнейшей тишине слышалось неприятное, стучащее тиканье старых настенных часов. Стасенко посматривал на своего приятеля. Приятель посматривал на Стасенко. Владимир пытался следить взглядом за секундной стрелкой. В какой-то момент молчание нарушил мерзкий треск телефона на столе. — Роман Фёдорович, я отвечу? — тихо спросил Владимир и, получив кивок, поднял трубку. — Управление министерства навных дел. Выборгский район. Следователь Владимир Степанов слушает. — Молодой человек, — голос Михаила Христофоровича звучал поразительно-безлико, — срочно подойдите ко мне. Я провёл анализ чёрной субстанции. Вам это не понравится.