Песок

Удивительным образом профессор Майский стал для Владимира путеводной звездой, готовой не просто показать знание, но и рассказать о нём. Бок о бок они — пускай и в гораздо более туманном и отдалённом положении — пережили видение Владимира из квартиры Иерея в доходном доме номер двадцать шесть на Садовой. Туман вновь увлёк за собой, но они твёрдо ощущали почву под ногами, физически полностью оставаясь на приусадебном участке в Лисьем Носу. Реальность оставалась реальностью, а видение представляло из себя лишь картинки, сменяющие друг друга, подобно изображениям старого проектора. — Слова, которые мы слышали. — Они сидели в уютном кабинете профессора на втором этаже. Видение осталось где-то там — на тёмной улице. Здесь же — приятный свет, тепло книжных шкафов, паркетной доски под ногами и чашки ароматного чая в руках. — Вы знаете, что это? — Владимир слушал Бориса Григорьевича так внимательно, как никого из своих преподавателей ранее. Вероятно, дело было в каком-то особенном, положительном влиянии самого профессора. Спокойный, с добрым, понимающим взглядом человека, пережившего многое, готового выслушать и поддержать даже в самой трудной, опасной ситуации. Борис Григорьевич напомнил Владимиру Фёдыча, но куда более интеллигентного и спокойного, чем старый вояка, не брезгующий крепким словцом. — У меня есть несколько предположений, — профессор Майский полулежал на диване, вытянув ноги на низкую табуреточку рядом — проведение ритуала и наблюдение за видением изрядно вымотали его. — Понимаете, молодой человек, степной фольклор очень богат на легенды, предания и песни, но всё это передаётся из уст в уста. Как и любое устное народное творчество, изначально это имеет какой-то источник… — Вы хотите сказать, что это может быть просто… степная песня? — Владимир чуть нахмурился. — Но я никогда не слышал её раньше. Мой отец не пытался привить нам степные традиции. Говорил, что желание должно появиться само. Отец Владимира имел достаточно однозначный взгляд на любое принуждение — отрицательный. Из всех детей лишь Саша действительно интересовался жизнью степных, вроде как и сам хотел уйти в Степь, но держали работа и забота о семье, он ведь не невеста, чтобы бежать. Владимир в большей степени всегда стремился к светской жизни простого, цивилизованного человека. Степные традиции не отталкивали его, но и не влекли в какой-либо мере, кроме как сказок на ночь. «Нужно было слушать отца чаще. Навестить его завтра, что ли?» — с тоской подумал Владимир, пытаясь сконцентрировать взгляд на паре, поднимающемся от ароматного чая с можжевельником. — Насколько мне известно, это обычная практика для степняков, которые ассимилировались с городским населением, — согласился профессор Майский. — Но вы, молодой человек, немного некорректно меня поняли. Я действительно полагаю, что это может быть некой народной для степняков песней, но что, если мы с вами прикоснулись непосредственно к источнику появления степного фольклора, как такового? — К Нави? — Владимир почувствовал холодок, пробежавший по спине. — Именно, молодой человек! — взгляд профессора Майского лукаво блеснул. — То, что мы видели — граница между Навью и Явью. Раз в сотню лет происходит беда, от коей нам не уйти никуда, — процитировал он слова песни. — Наука отвергает закономерность между войной с Наполеоном в восемьсот двенадцатом и чумой девятьсот двенадцатого годов, но в эти годы испытания выпадали не только на нашу с вами страну. Я не в полной мере знаком с этим вопросом, скорее всего мне понадобится нанести визит своим коллегам с исторического факультета, но если там остались ещё здравомыслящие люди, то я немедленно навещу вас после беседы с ними. Где вы живёте? — Апартаменты Санкт-Петербург, — ответил Владимир, толком не веря в происходящее: ему действительно готовы помочь. Без иносказания и туманных речей. — Великолепно! Сейчас предлагаю вам лечь спать, а на утро отправимся в город. Во сколько обычно вы встаёте? Заснуть оказалось труднее, чем Владимир ожидал. Слова Бориса Григорьевича о том, что всё может быть связано напрямую с Навью, тревожили. Общаясь с навными значительную часть жизни, Владимир никогда не сталкивался с самой Навью, никогда не интересовался ею. Кот в ответ шипел, что там ужасно скучно, а у Бика или Пуговицы спрашивать совесть не позволяла. Чем больше Владимир задумывался об этом, тем больше понимал, насколько люди равнодушно относились к тому, что рядом с ними. Он знал: были случаи, когда человек спускался в Навь и возвращался сам собой. Вот только хорошим истории подобные не заканчивались: Хозяйкам никогда дела до Яви не было, но что к ним попадало, то просто так не уходило. Всю ночь Владимира сопровождали тревоги и видение, со второго раза въевшееся в сознание, подобно клещу. Он блуждает по холодной, голодной Степи. Чувствует, как она плачет, гневается на своих детей, ушедших в города, смешавшихся с улус. Одинокая, покинутая мать у ветхой юрты, терзаемой ветрами. Женщина столь красивая, что не описать и не представить. — Аммо, — белые губы её кривит улыбка. — Мальчик мой. — она протягивает тонкие, почти прозрачные руки к нему. — Прикоснись ко мне. Пойди за мной. Накормлю. Согрею. И каждое слово, как вздох последний. Прижимает к кровоточащему сердцу, гладит по волосам иссохшими пальцами. Любая степная невеста уходит рано или поздно, потому что она всего лишь невеста. Мать и жена вот она — сама Степь. Всегда готова простить и принять. Она слаба, но готова отдать последнее своему заплутавшему сыну. — Мама, — срывается слово с губ Аммо. Он смотрит в её пустые глаза, стараясь отыскать знакомые черты, но тут же отводит взгляд. Лик её меняется, но остаётся неизменным. Узнаётся, но неузнаваем. Такой чужой. Такой родной. — Я здесь, сыночек мой, — шепчет едва слышно. — Всегда рядом. Присмотрись. Прислушайся. Аммо отстраняется, хватает её за руки с беспокойством. Оно ведь до сих пор рядом. Тень, которую он видел так явственно во время ритуала, проводимого Иереем. Она здесь. Рядом. Тянет свои суставчатые пальцы с присосками. Вот-вот схватит обоих. Разотрёт в мелкий прах. — Мама! Мама, идём! Не стой же! Оно рядом! — в панике кричит Аммо, стараясь поднять её, но тонкие мертвенные пальчики выскальзывают из взмокшей ладони. — Куда же я пойду, сыночек? — улыбается пусто. — Мне уже идти некуда. Приходи сам. А в глазах мольба о помощи. Когда Владимир вскочил с постели, за окном уже светало, а откуда-то издалека слышались звуки пробуждающегося посёлка. Пара минут ему потребовалась, чтобы сообразить: он уже не во сне, а наяву — в доме профессора Майского. «Приснится же такое, Чёрный его побери», — покачал головой Владимир, стараясь унять дрожь в руках. Увиденное пробрало его до самых костей — настолько реально выглядело. Женщина, державшая его за руку, казалась настолько близкой и знакомой, что имя её, казалось, крутилось где-то на кончике языка. Её иссушенная белая кожа, красивые черты лица и чёрные волосы он уже видел. Они въелись в память до сна — это точно. «Соколова? Убитая студентка? Или я что-то упускаю? — Владимир сел на кровати, схватившись руками за голову. — Я схожу с ума? Это был всего лишь сон. Глупый сон». Он закрыл глаза, в мыслях отсчитывая цифры. Один. Сны, в конце концов, снятся всем и являются в некоторой мере отражением реальности. Владимир помнил, как Аня однажды с упоением зачитывала ему строчки из статьи в интернете, посвящённой сновидениям. «Таким образом, — изображала она важные интонации какого-нибудь серьёзного учёного, даже очки на нос нацепила, — можно предположить, что в полной мере сны отражают образы, волнующие человека в процессе бодрствования. Один из самых ярких примеров — легендарное открытие формулы бензола, когда учёному Фридриху Кекуле приснилась змея, кусающая себя за хвост». Воспоминание сделало только хуже. В сознании вновь всплыл уроборос с символа, начертанного вчера профессором Майским на влажной, холодной земле. «Это не помогает», — пронеслось в голове Владимира. Два. Он продолжает считать, надеясь, что старый трюк поможет. Обычно помогал. С другой стороны, он никак не мог назвать ситуацию, в которой оказался, обычной. У него на руках два мёртвых студента, в гибели которых пытаются обвинить навных. «Зачем? Кому от это станет легче? Стоп. Это глупые вопросы. Легче станет убийце, но чего он добивается? Пытается совершить какой-то ритуал?» — Владимир откинулся на кровать, продолжая прижимать руки к голове, которая, очевидно, пыталась расколоться на мелкие кусочки. Три. «Кому что нужно?» — Владимир поморщился, услышав навязчивую мелодию мобильного. — Степанов? — голос в трубке заставил вскочить и вытянуться по струнке. — Генерал Рассохин? — Своё имя я, поверь, знаю! — гаркнул генерал Рассохин. — Где тебя носит, Степанов? Константин Евгеньевич Рассохин — далеко уже не молодой генерал-лейтенант, глава Министерства Навных Дел по городу Санкт-Петербургу — долгое время был для Владимира лишь отдалённой фигурой из высших эшелонов власти, которого никто не поминает вслух. Однако, с недавних пор — по стечению обстоятельств — своеобразный генерал-лейтенант Рассохин, способный довести до нервного тика самого спокойного человека, оказался не просто далёкой личностью, а непосредственным руководителем Владимира. Начальников, как родину, не выбирают. К сожалению. Иначе Владимир всё бы отдал за возможность остаться под руководством Фёдыча. Как минимум, он не заставлял отчитываться за каждый свой чих, в отличие от Рассохина. — Я в Лисьем Носу, — Владимир потёр переносицу, — общаюсь с профессором Борисом Майским — специалистом по… — он задумался, понимая, что не знает специализацию профессора. — По защите прав степняков, — оставалось надеяться, что такой ответ покажется генералу Рассохину удовлетворительным. — Решил, что тебя угнетают? — недовольно фыркнул тот в трубку. — Нет. Это касается убийства студентки Виктории Соколовой на Афонской и Максима Боровицкого на Левашовском, — отрапортовал Владимир. — Веду розыскную деятельность с целью установления личности убийцы. — А ты веди меньше деятельности, — кажется, генерал Рассохин упивался собственным раздражением, — тогда, глядишь, останется время и со свидетелями поговорить. — Свидетелями?! — Владимира словно ледяной водой окатило. — Свидетелями, Степанов! — взвыл генерал Рассохин. — Метнулся в управление кабанчиком, пока я тебя в ночной патруль по Ульянке не отправил! — Слушаюсь. После такого разговора покидать дачу профессора Майского хотелось в последнюю очередь. Однако генерал Рассохин заинтриговал Владимира словами про свидетеля. Две расправы, совершённые одинаковым способом над людьми одного возраста в разных концах города, считались произошедшими без свидетелей. Во всяком случае, это касалось Виктории Соколовой, которую живой последний раз видел сосед, спускавшийся с ней в лифте. Подробностей про дело Максима Боровицкого на руках Владимира было ещё меньше. То ли в управлении по Василеостровскому району работали совсем лентяи, то ли центральное управление настолько быстро изъяло у них и тело, и дело. — Я передам, что вас вызвали на службу, — в кухне Владимира встретил и выслушал Евгений Романович. — Борис Григорьевич обещал, что свяжется с кем-то из своих коллег… — Если обещал, значит сделает, — спокойно ответил Евгений Романович, разбивая на сковороду два яйца, — отправляйтесь по своим делам и ждите. Ждите. Владимиру начинало казаться, что мир против того, чтобы он быстро разобрался с убийством студентов. Складывалось ощущение искусственно затянутых событий. Ждать, пока Иерей решит: истолковать ему видение ритуала или нет. Когда Владимир разрешил проблему сам, потребовалось ждать разговора профессора Майского со своими коллегами. «Надеюсь, что свидетель Рассохина расскажет хоть пару полезных фактов», — пронеслось в голове Владимира, когда он тормозил маршрутку, движущуюся в сторону города. Парадный вход Центрального Управления Министерства Навных Дел не привлекал к себе лишнего внимания. В управлении ходили шутки: «Только избранный сможет войти», — что, по сути, от правды далеко не ушло. Массивные кованые ворота открывались либо магнитным ключом, либо долгой беседой с тугоухим охранником, который — тем не менее — старательно задавал все требуемые регламентом вопросы. Когда Владимир первый раз пытался войти, потратил двадцать минут только на попытки рассказать: кто, зачем, откуда, к кому, по какому делу. Получив собственный ключ и пропуск, он избавился от ежедневных допросов, которые могли прерваться только открытой дверью. Пустые, прохладные коридоры — глупо надеяться, что в субботу здесь будет людно. Официально управление не работало по выходным дням, но, как здесь говорили: «Ситуации бывают разные», — и называли сверхурочную работу «особыми случаями». Центральное управление — помпезное и величественное — отличалось от выборгского. Там всё было по-домашнему компактно, дёшево, дышало на ладан, но вызывало ощущение близкого тебе места, где все готовы помочь друг другу в любой момент. В выборгском управлении у Владимира были лишь стол и необходимость выслушивать потрясающие истории Стасенко о тёще или рыбалке. Или тёще на рыбалке — как повезёт. Здесь в распоряжении — целый кабинет. Небольшой, но с огромным окном, выходящим на Невский, пускай и видно было — в основном — клочок неба да окна стоящего напротив здания. На полу перед деревянной дверью с табличкой «Владимир Станиславович Степанов», положив на колени потрёпанную сумку и обхватив голову руками, сидел субтильный молодой мужчина с осунувшимся лицом. Аня описывала подобных, когда рассказывала об медбратьях, пытающихся совмещать работу с дальнейшей учёбой. Тех, у кого денег и сил оставалось только на овсянку утром, днём и вечером, а ещё кофе, но только растворимый и на воде. «Четыре ложки на пластиковый стаканчик», — качала головой Аня. Заслышав шаги, мужчина встрепенулся и поднялся на ноги. Рот скривился в непонятной эмоции, а пустой взгляд огромных глаз постепенно приобрёл осмысленность. Судя по всему, мужчина просидел на полу всё то время, пока Владимир общался с генералом Рассохиным, прощался с Евгением Романовичем и добирался из Лисьего Носа на Невский. — Владимир Степанов? — мужчина нервно моргнул глазами по очереди, словно правая часть его тела отставала от левой. — Вы видели что-то, что касается убийств студентов на Афонский или Левашовском? — Саша всегда делал замечания, когда Владимир начинал отвечать вопросом на вопрос, но сейчас его не было рядом. — Я, — он смутился, — знаю убитых. Обоих. Владимир оторопел. Возможно у него действительно было слишком мало исходного материала по второму делу, но никакой связи между погибшими не установили. Виктория Соколова училась в педагогическом университете, Максим Боровицкий осваивал философию. Пользуясь служебным положением, вопреки тому, что социальные сети были запрещены для степных, Владимир даже просмотрел их профили: все, которые для него нашли, но никаких общих друзей, никакой связи. До степени, что они посещали разные магазины, клубы, состояли в разных группах, слушали разную музыку. — Меня зовут Степан. Храмыцкий Степан Дмитриевич. Вы можете считать меня сумасшедшим, но если не прислушаетесь, то завтра может умереть ещё кто-нибудь, — глядя на Владимира огромными глазами, вкрадчиво произнёс парень. — В кабинет, — осипшим голосом попросил Владимир, чувствуя, как вновь начинает вести голову. — Не мне сейчас считать вас сумасшедшим. Стёпа — чаще всего — по документам Степан Дмитриевич Храмыцкий тысяча девятьсот восемьдесят первого года рождения с ранних лет отличался впечатлительностью и нервозностью. Страдающий от судорог, через раз моргающий глазами по-очереди, изображающий непонятные, неосознаваемые эмоции, Стёпа всегда в большей степени дружил с книгами, чем с людьми. Особенно его привлекали истории про жителей далёкой, невероятной Нави. Замкнутый и нелюдимый, в студенчестве он оказался подвержен серьёзному давлению со стороны окружающего мира, когда остался с ним один на один: без семьи, перебравшейся на юг — в более тёплый и комфортный для его нездоровой матушки Кисловодск. Стёпа предпочёл родной город, родной университет и кафедру философии религии и религиоведения, где вначале трудился студентом, магистром, аспирантом, а теперь и доцентом, читая лекции по истории религии, параллельно занимаясь делом всей своей жизни: исследуя любую информацию, которую мог получить о Нави. — Степан Дмитриевич, — спокойно, вкрадчиво произнёс Владимир, подмечая каждое нервное вздрагивание доцента, — вам нужно успокоиться. Воды? — Буду благодарен, — Степан Дмитриевич дёрнул головой. Владимир подошёл к окну: на подоконнике за полосками жалюзи была припрятана бутылка питьевой воды и стакан, который он принёс из апартаментов. Голову не покидали тревожные мысли: всё складывалось слишком удачно, чтобы быть правдой. Вновь вынужденный ожидать какого-то решения, Владимир тут же нашёл новую ниточку — самую сомнительную из существующих, но тем не менее достойную за неимением других. Погода за окном становилась всё хуже. Вчера, когда он спешил следом за Евгением Романовичем и Мирой по улицам Васильевского острова к метро, природа милосердно дарила приятный солнечный свет, превращающий жёлтую крону деревьев в золотые россыпи. Вчера игра света вселяла ощущение надёжности, заставляла поверить, что всё вокруг: этот город, страна, весь мир надёжно стоит на ногах и никогда не сдвинется с места. Сегодня ветер трепал провода, одежду прохожих, норовил сорвать дорожные знаки. Будто какое-то незримое спокойствие в один миг лопнуло. Без причины. Так оказалось нужно каким-то силам, недоступным человеческому пониманию. Здравым рассудком Владимир понимал: погода в Петербурге никогда не славилась стабильностью или благоприятностью, но где-то на границе сознания жила тревога. «Всё это не просто так», — про себя произнёс он, возвращаясь к столу со стаканом, наполненным водой. Степан Дмитриевич, вздрагивая, будто от холода, схватился за стакан и залпом осушил его, после чего с грохотом поставил на стол, сам вздрогнул от этого звука. Он поднял на Владимира пустой взгляд огромных глаз и сипло произнёс. — Владимир Станиславович, — он нервно сглотнул, — это я, — тревожно огляделся, — убил двоих студентов. На Афонской… и на Левашовском… во дворе. Это был я, Владимир Станиславович.