Песок

Аммо чувствовал: в его жизни что-то замкнулось. Замкнулось настолько капитально, что как утром Пуговица накрывала стол в маленькой квартирке на проспекте Науки, так сейчас на даче в Лисьем Носу профессор Майский с похожей лёгкой суетой курсировал от кухонного стола к обеденному, расставляя тарелки. Он напоминал обеспокоенную крупную птицу, вьющую гнездо на голых скалах. Евгений Романович расположился с книгой в кресле около фальш-камина. Вероятно, когда-то этот камин и был незаменим для отопления дачи, но теперь лишь украшал интерьер, служа изящным акцентом, добавляющим аристократизма в помещение. — Так значит вы, Владимир, как бы это сказать, — профессор Майский щёлкнул пальцами, — потомственный степняк? В вашем роду не было людей? — Не уверен, — уклончиво отозвался Владимир. — Степные не следят за родословной, как аристократы. У нас нет понятия чистого рода, как это представляете вы… — Хм, — профессор Майский понимающе кивнул. — Удивительно, как мало мы знаем о тех, кто живёт с нами бок о бок, — заключил он и мягко улыбнулся. Владимир заметил, что Борис Григорьевич вызывал удивительное умиротворение и ощущение надёжности. Подобного не было при беседе с Иереем, каждый жест которого вынуждал чувствовать давящую панику. Совершенно разные, при этом казалось, словно они оба знали нечто, недоступное пока разуму Владимира. Знание, способное свести с ума даже самого стойкого и разумного человека. Впрочем, едва уловимый аромат можжевельника и вишни уносил беспокойные мысли прочь. «Он не Иерей, чтобы говорить сплошными загадками. И, тем более, вырезать у кого-то сердце», — успокоил себя Владимир, наблюдая за тем, как Борис Григорьевич заливает кипятком сухую чайную смесь в плоском заварочном чайнике и тёмного материала. «Чугун? Глина?» — почему-то сейчас этот вопрос показался крайне важным. Словно от способа приготовления напитка зависела судьба не только присутствующих рядом, но и всего человечества. — А что у нас на ужин? — звонкий голос Миры ворвался в приятную тишину кухни. — Лобстеры? Омары? Мраморная говядина? — она хитро посмотрела на отца, после чего нырнула ему под руку, сунув нос к заварочному чайнику. — В холодильнике есть салат и суп, ужин я ещё не готовил, — улыбнулся Борис Григорьевич, потрепав жёсткие кудряшки дочери. — Можешь подождать немного, я закончу с чаем. Для начала. — Не торопитесь, — развёл руками Владимир, которому не хотелось думать, что из-за его присутствия придётся кому-то голодать. — Ну так что? Лобстеры? Или омары? — Мира широко улыбнулась. — Губозакаточная машинка, — заметил Евгений Романович, не отрываясь от книги. — Да ладно, дядь Жень, — после этого Мира отчаянно изобразила, что рассердилась. — Давайте не будем ссориться. Я запеку рыбу, если никто не против, — миролюбиво предложил Борис Григорьевич, после чего вновь обратился к Владимиру. — Что касается сути вашей проблемы, — заметил он, — в первую очередь стоит осознавать, что у всех нас — в том числе современных степняков — зачастую возникло довольно скептическое отношение к древним традициям и ритуалам. Владимир задумался, бросив взгляд за арочную композицию из стеклянной двери и окон, дизайнер которой явно вдохновлялся старинными порталами. Или чем-то ещё. Отчего-то Владимиру подумалось, что это крайне непрактичное решение для существования в суровом климате. «Но кто бы меня спросил», — укорил он сам себя. — Пока я учился, — кивнул Владимир, — нам постоянно повторяли, что все эти мифы и легенды — стереотипы тёмных, необразованных существ. В то же время, никто не спрашивает навных в вопросе того, откуда они появились… — Как и степняков, — согласился Борис Григорьевич. — Пускай я нашёл статью «Степной народ, как альтернативная ветвь развития человечества» весьма обоснованной и достойной доверия, но все попытки доказать нам с научной точки зрения существование навных и, как следствие, Нави… — Были чудовищной хренью, — завершил Евгений Романович, явно подметив, что профессор просто не может высказаться в сторону своих коллег подобной фразой. — Не совсем корректны, — укорил Борис Григорьевич, заставив его лишь вернуться к книге. Вновь воцарилось молчание. Владимиру в какой-то мере приятно было осознавать, что профессор Майский не считает навных и степняков не теми, кто они есть на самом деле, но вопросы в другом. Трудно приблизиться к теме, тревожащей так сильно, как ничто более. Как самого себя примирить с осознанием: грядёт нечто великое и пугающее. Нечто, не поддающееся никаким научным описаниям. Никогда в жизни Владимир не считал себя верующим в древние сказки. Отец его ещё хранил в сердце понимание истины. Может быть Сашка, но лишь немного. Остальные дети Степановых очеловечились настолько, насколько это вообще возможно. Особенно Лиля. Аромат можжевельника и вишни усиливался по мере, как размокали в кипятке и отдавали свой вкус сухие ягоды и листья. Лёгкий дымок поднимался к высокому побелённому потолку, обвивал обшарпанные балки. Забавно, насколько обеспеченным людям нравится видеть в своих дизайнерских интерьерах подобные элементы, которые с трудом можно назвать опрятными. Две потёртые потолочные балки слишком явственно бросались в глаза, контрастируя с опрятной, современной кухней. Будто при ремонте кому-то стало крайне лень платить за их оформление. — Значит, — осторожно начал Владимир, — вы не исключаете и то, что навные легенды — истина? Каждая из них? — У меня есть основания так предполагать, — кивнул Борис Григорьевич, доставая из морозильной камеры пакет с едва успевшими покрыться ледком рыбьими тушками. — Есть некоторые факты, свидетельствующие о том, что как минимум некоторые легенды имели историческое свидетельство, но появились до произошедшего события. Жень, напомни, что там для карасиков нужно? Странный талант профессора Майского одновременно вести разговор на серьёзную тему и пытаться вспомнить рецепт для карасиков заставил Владимира немного растеряться. Он не сразу и понял, что последняя фраза никак не относилась к их обсуждению. — Сметана, лук, мука, масло, — беспристрастно перечислил Евгений Романович, перевернув лист книги так, словно весь вечер сидел и ждал, чтобы зачитать его оттуда и продолжить дальше. — Я не могу судить о легендах мироздания, так как появление нашего мира, целой вселенной — нечто на границе научных споров всего мирового сообщества, — заметил Борис Григорьевич, — но так называемая легенда об утопцах — единственное, чем можно объяснить существование навных. Более того, сами навные не отрицают. «Жалко стало Апагаш утопленницу. Поняла она, почему Кызыл забрала себе моряков, и решила поступить по образу и подобию — забрала Апагаш к себе всех невинных утопцев, что расстались с жизнью своей по собственной воле». Эту легенду Владимир помнил, как постановку в Александринском театре. Тогда Аня и Лиля в один голос убедили его пойти, потому как Иерей продавил у художественного руководителя постановку «Триптих. Навные сказки». В неё вошли легенда об утопцах, что нашли приют в покоях великих хозяек, о сотворении звёзд из тысячи глаз Коруша, и, разумеется, о самом сотворении мира — легенду о черноокой Каре и возлюблённом её Тере. — Есть у нас навный один на производстве, — заметил Евгений Романович отстранённо, — Странный тип, конечно, но во все эти истории верит, как в Богородицу. Так вот сам воды сторонится, как чумного. Подумывает уже перебраться хоть в Сибирь, лишь бы от Невы подальше. Говорит, что сам ничего толком вспомнить не может, но вот рядом с водой чувствует, будто земля под ногами разломится, а он сразу ко дну пойдёт. — Я общаюсь с парой навных, — более сам себе, чем Евгению Романовичу, припомнил Владимир, поглядывая то на профессора Майского, то на стеклянные и столь непрактичные двери кухни, ведущие на улицу, где постепенно уже темнело. — Боюсь, с любой стороны, — Борис Григорьевич осуждающе взглянул на Евгения Романовича, как автора столь странных идей, заставив того пожать плечами и вновь вернуться к чтению, — крайне невежливо спрашивать у них, каким образом они умерли. И отчего сторонятся воды. Порой мы слишком забываем, что чувства этих существ от наших — по сути своей — ничем не отличны. Мира, включи хоть музыку, а то мы вовсе здесь от скуки погибнем. — Вовсе от скуки погибнем? — переспросила Мира. — Пап, в каком веке так разговаривали? Может ты ещё людей сударями и сударынями называешь? — Мира, пожалуйста и прямо сейчас, — попытался строго поручить Борис Григорьевич, но его авторитет в данном доме явно оставался где-то на уровне того, кто стоит и готовит карасей в сметане, параллельно общаясь с людьми, называя их сударями и сударынями, но никак не человека, которого нужно слушаться беспрекословно. — Мирослава, — пришёл ему на помощь строгий голос Евгения Романовича. — Да сразу и Мирослава, — обиженно протянула Мира, после чего улизнула куда-то прочь из кухни. Владимир только после её ухода осознал, что причина вся не в музыке или скуке некогда уважаемого профессора, а в том, чтобы отправить ребёнка подальше, но не сообщать ей об этом в лицо. — Жень, присмотришь за ужином? Мы постараемся поскорее вернуться, — каким-то неожиданно меланхоличным тоном попросил Борис Григорьевич, вытаскивая из чашки массивное говяжье сердце, с которого до сих пор по капле стекала кровь, заставляя чувствовать невероятный голод. Ох, какие там караси! Владимир прекрасно понимал, что ему уже ничего, кроме этого сочного сердца, не нужно! — Не нравится мне эта идея, — строго заметил Евгений Романович, пускай и осознавал: его мнение здесь не то, что не имеет значения, но просто бессмысленно. Улица встретила холодным порывом воздуха с Финского залива. Полумрак, разрываемый лишь тусклым светом садовых фонарей, окутывал, подобно тяжёлому покрывалу. В воздухе пахло сырой листвой и холодом. «Осень хреновая будет в этом году, кости так и ломит», — вспомнил Владимир слова Романа Фёдоровича. — Сюда, молодой человек, — мягко пригласил Владимира профессор Майский. — Это хорошо, что вы сердце захватили. Я, конечно, не мастер, но пока писал диссертацию, прожил со степняками некоторое время. Жена моя — матушка Миры — из степных была. Я тогда жил в Казахстане — под Кызылордой есть крупная дорога в степь. Всех знаний мне степные, разумеется, не рассказали, но наблюдательность и научный интерес помогли. Позже я общался со степными в других местах, стараясь проникнуться их существом… — Вы умеете проводить ритуалы? Как Иерей? — из всего рассказа зацепился Владимир. — И да, — кивнул профессор Майский, — и нет. Если этот Иерей — настоящий степной, то мне по мастерству с ним никогда не сравниться. И увиденное не истолковать до конца, если оно окажется — как бы это сказать — слишком метафорично. — Могу заверить вас, Борис Григорьевич, Иерей даже если мог истолковать до конца то, что я видел, не стал этого делать, — Владимир вновь вспомнил ритуал. Иерей не дал внятного толкования — это до сих пор беспокоило. Видение прекрасно помнилось, как и слова, которые он услышал. Эти же слова звучали из телефона Миры, но теперь, когда Владимир узнал, что её мать была степнячкой, многое встало на свои места. Профессор Майский действовал осторожно, словно не до конца был уверен в правильности собственных движений. Ритуалы степного народа — удивительно тонкие, деликатные действа. Нечто среднее между религией и искусством. Всё — от жестов до дыхания — подчинялось каким-то незримым, особым правилам, которые ты должен почувствовать сам, если желаешь повторить. Профессор припоминал одного степняка — Константина, брата своей супруги. Высокий, с мертвенным взглядом и руками настолько большими, что напоминали две лопаты. Лицо его едва ли имело более двух эмоций когда-либо, но именно эта холодность и отточенность каждого движения помогли профессору Майскому заучить каждый жест, каждый взгляд во время ритуала. Более всего запомнилось, как Константин чертил на земле особенный знак. «Символ Хозяек», — коротко ответил он на вопрос профессора о том, что это такое. Змей, поедающий свой хвост. «Мне знаком этот символ! Уроборос — графическая репрезентация бесконечности!» — воскликнул Борис, после чего слегка поёжился под тяжёлым взглядом исподлобья. «Для кого репрезентация, — строго и сдержанно произнёс Константин, — а для кого связь». Он вновь вернулся к начертанию символа двумя длинными пальцами по сырой после степного ливня земле. Борис не рассчитывал на ответ, но всё же осторожно поинтересовался: «Константин, расскажи, какую связь он отражает?» Константин опустился на землю — похожий на массивную ветвь старого древа, сорванную диким штормом — посмотрел на Бориса внимательным взглядом, будто насквозь пытался его изучить, узнать самые мелкие побуждения, понять: можно доверять ему или нет. «Любопытен ты не в меру, кижи, — усмехнулся он наконец. — Не отвяжешься ведь, пока всюду свой нос не сунешь. Это, — два пальца-веточки повторили в воздухе «змея», — весь Тэнгэр. Всё, что видишь ты. Куда бы ты не пошёл, Тэнгэр бесконечен, всегда над тобой. Всё видит, всё чувствует. Когда зол Тэнгэр, и над нашими дурными головами неспокойно». Борис не на шутку разгорелся. Сидя на земле напротив Константина, подался вперёд, надеясь услышать, что же означают остальные символы, которые тот рисовал на земле, прежде чем напоить её. «Спрячь глаза свои дикие», — рассмеялся Константин, упираясь одной рукой в землю. «Пожалуйста, расскажи мне про остальные!» Крохотная точка в окружности. «Об этом и думать долго не нужно, — задумчиво произнёс Константин, доставая из кармашка на жилете металлическую коробочку — пару дней назад он выменял у одного из рабочих, которые строили неподалёку дорогу между двумя городами, её на пучок твири, а теперь использовал, как табакерку. — Над нами оно, одно из глаз Тысячеглазого. Согревает и защищает. Тэнгэр холоден и бесконечен, а Глаз помогает жить всему в Яви». Константин замолк, словно задумался о чём-то, заворачивая мелко растёртую траву в смоченный слюной лист. То ли говорить больше не хотел, то ли другое что-то — трудно степняков разобрать, даже если ты всю жизнь рядом с ними проживёшь. «А братец мой — самый степной степняк», — смеялась Тонечка, прикрывая рот изящной ладошкой. Уж сколько степняки были крупны и нелепы, столь степнячки — изящны и красивы. Тишина и ожидание чего-то давили на жадного до знаний Бориса, но он смиренно ожидал, когда Константин завернёт самокрутку, когда прикурит от плохоньких спичек. Каждое движение его — медленное, слишком плавное для такого угловатого тела — старался уловить и запомнить. Вдруг оно что-то значит и для чего-то может оказаться полезно. Треугольник внутри круга, перевёрнутый крест. «Нельзя о таком вслух говорить, — нахмурился Константин. — Хоть режь меня, кижи, но не могу. Это чувствовать надо. Не называют вслух это. Сам попробуй. Если почувствуешь, они разрешили, если нет, судьба такая — жить тебе вне знания». В тот момент профессор Майский не до конца понял, что это такое, к чему отсылается, зачем в символе загадочных Хозяек изображается. Лишь многим позже пришло осознание, пока он продолжал изучать, наблюдать и исследовать. Только отъезжая с Тонечкой в Санкт-Петербург обратно он обратился к Константину с одним вопросом: «Хозяйки, верно? Это были сами Хозяйки?» — на что степняк лишь дёрнул уголками губ. Улыбнулся, как обычно делал, незаметно, нечитаемо. С того дня прошло уже без малого двадцать лет, а со знакомства кижи Бориса и агаш Константина и то больше. До сих пор профессор Майский вспоминал его, действовал, как он, воображая себя массивной ветвью, сорванной с дерева диким степным штормом. В отличие от Тонечки, сбежавшей, как и все степнячки, Константин несколько раз навещал Бориса, нянчился с маленькой Мирой. Последний раз приезжал он в канун Нового года. Тогда они долго сидели на кухне в первый день его визита. Молчали. Курили. Константин задал один только вопрос: «Помнишь, что я тебе про символ рассказывал?» — в ответ профессор Майский кивнул. Помнил всё, до последнего дыхания, до мельчайшего взгляда. «Хорошо», — кивнул Константин, после чего замолчал, а все попытки расспросить, почему это так важно, игнорировал. Сейчас профессор Майский понял, восторгаясь прозорливостью этого народа, для чего ему было помнить рассказы и ритуалы. Он закончил изображать символ на влажной тёмной земле, подсвечивая себе выдернутым с клумбы фонарём. Змей, кусающий себя за хвост — Тэнгэр. Перевёрнутый крест, треугольник, вписанный в круг и точка по центру — Алая Хозяйка и Белая взялись за руки вокруг Солнца — глаза Коруша, дарующего жизнь Яви, защищая её от холода и строгости Тэнгэра. — Передайте мне сердце, молодой человек, — попросил профессор Майский. — Пожалуйста, — неловко кивнул Владимир, всё ещё чувствуя пожирающий изнутри голод при одном лишь взгляде на свежее, ещё сочащееся кровью сердце. — Ритуал, в котором вы участвовали, — профессор внимательно посмотрел на Владимира, — тот, кто проводил его, говорил какие-либо слова? — Да, кажется да, — нахмурился Владимир, вспоминая, что же читал Иерей, склонившись над мёртвой девушкой. — Умоется Отче-Тёр горячей кан… Кажется, что-то такое… — Отведает силы её. Отведает сути её, — просиял профессор Майский. — Повезло нам, молодой человек! Я имел честь несколько раз видеть этот ритуал своими глазами, а уж эта голова, — он постучал себя пальцем по виску, — запомнила всё до последнего ударения! К сожалению, а может и счастью, вместо юной кижи у нас сегодня мэл, но если степные силы окажутся благосклонны, мы сможем повторить ваш опыт. Вместе. — Это будет не опасно для вас, Борис Григорьевич? — не на шутку встревожился Владимир. — Молодой человек, — профессор Майский спокойно, по-отечески улыбнулся, — если бы вы знали, сколько я получаю угроз от людей за то, что защищаю права навных и степных, вы бы не думали, что меня может испугать участие в степном ритуале. Владимир посмотрел на него с растерянностью, поражаясь, насколько учёные люди могут быть безумны в своих научных изысканиях. Он сам, находясь в здравом уме, понимал, что согласен вновь пережить увиденное только ради ответов. Странное внутреннее чувство, живущее где-то в самых отделённых уголках сознания истинного степняка, не давало покоя, шепча: «Ты близок. Скоро ты получишь все ответы».