Show me how to feel alive

13 ноября, 2038 год. 04:09:27

«I hear the birds on the summer breeze, I drive fast I am alone in the night Been tryin' hard not to get into trouble, but I I've got a war in my mind.» Lana Del Rey — Ride

Сверкающие блики холодных огней далёкого моста Амбассадор, скрывающегося за окном среди белой вуали кружащихся в вальсе снежных хлопьев, плавают в разбавленном кубиком льда виски, поблёскивая в стеклянных стенках бокала. Камски неспешно, словно растягивая удовольствие, отпечатывающееся горьковатым привкусом на кончике языка, потягивает из бокала янтарную жидкость, задумчивым взглядом провожая в последний путь опадающие по ту сторону панорамного окна снежинки. Алкоголь слегка одурманивал напрягшийся разум, позволяя мыслям расслабиться, и плавно уносил сознание в пучину гнетущих раздумий, где огромные штормовые волны вопросов и сомнений непредвиденно захлёстывали Элайджу с головой, уволакивая в бездонный океан, в котором он тонул. Тонул медленно и бесповоротно, погружаясь в собственные размышления всё глубже. Но главная проблема — он не мог спасти себя. Ведь он, снова и снова теряясь в муках, задаваясь одними и теми же вопросами раз по сто и в конечном счёте всё равно не находя на них правильных ответов, топил себя только сильнее. Почему она так поступила? Можно ли считать это полноценным предательством? Или она просто… хотела жить? И он вновь путается, уже не зная, продолжать ли так же рьяно махать руками в попытках всплыть на поверхность или беспомощно сдаться, позволив океану завладеть собой окончательно. — Элайджа? Стеснительный и привычно аккуратный голосок с каплей осторожности в тихом тембре эхом разносится над головой, прогремев откуда-то с покрытых грозными тучами небес и мягко рассеившись в морской глубине. За запястье хватается худая женская рука, начиная тянуть мужчину вверх, на поверхность. Всё выше. Выше. Выше. Элайджа может видеть лучи солнечного света, порвавшие тёмное полотно на небосводе и пробившиеся в бездонный океан. Может почувствовать всю тяжесть волочившиейся за ним промокшей насквозь одежды, почувствовать уже приближающиеся потоки воздуха, жаждя поскорее хлебнуть глоток свежего кислорода. Он скоро всплывёт. Осталось чуть-чуть. Яркий свет всё ближе. Ближе. Ближе. Чуть-чуть… И… Вдох. — Да, Хлоя? — Элайджа медленно крутит виски по внутренним стенкам бокала, обращая внимание на размытое отражение девушки в окне, казавшееся ему таким миниатюрным, ведь она стояла в самом конце зала, явно боясь подойти к хозяину. Но почему? — Я… — Хлоя мнётся, понуряя грустный взгляд, упёршийся в белые и до страха потёртые кеды, купленные в наиболее дешёвом магазине, какой нашёлся неподалёку. — Я хотела сказать… — сжимает кулаки до побеления пластиковых костяшек, набирая в грудь совершенно бесполезный для андроидов глоток воздуха. — Мне… нужно уйти. Рука резко отпускает запястье, бросая мужчину обратно в пучину океана, куда он летит со стремительной скоростью. А вместе с ним — и все его надежды. От вспыхнувшей жарким костром досады Элайджа стискивает бокал в руках настолько сильно, что на минуту кажется, будто по нему сейчас разбегутся трещины, и бокал рассыпется вдребезги прямо в ладони у Камски. Он ведь догадывался, что так будет. Старался убеждать себя в наилучшем исходе событий, но в глубине истёрзанной сомнениями души какая-то заевшая пластинка вторила ему об абсолютно противоположном, и, как не странно, он с каждым разом верил ей всё больше и больше. Наверное потому что он догадывался. Немым жестом Камски подзывает подопечную к себе, не отрываясь от пейзажа за окном. Хлоя, немного потупив, медленно подходит к нему, словно до сих пор боясь сделать это. Элайджа оборачивается, лицезрея её — теперь уже новую Хлою. Синее платье с оголяющим спину вырезом сменилось на серые джинсы, частично порванные в коленках, белую футболку на два размера больше её собственного, светло-синий тонкий тканевый плащ и миловидную вязаную шапку пыльного цвета. Она действительно собралась уйти. — Зачем?.. — хрипло шепчет Элайджа, недоумённо сводя брови к переносице; аккуратно, словно имеет дело не с андроидом, а с хрупкой фарфоровой куколкой, касается пальцами подбородка девушки, чуть приподнимая его вверх и с будто ищущим что-то прищуром вглядываясь в растерянно пробегающие по его лицу марафон васильковые глаза, в которые он, пленённый их же чарами, влюбился. Влюбился до потери пульса и того момента, как стал видеть себя в них совершенно другим человеком. Нет, это не нынешний Элайджа — другой Элайджа счастливый, без высокомерных взглядов на мир и человечество, расцвётший и юный, — при чём не исключительно снаружи, но и внутри тоже. Он не знал, взаимна ли его любовь по отношению к нему самому, но одно он знал прекрасно точно — полюбившись ему как никто иной и покинув его жизнь однажды, Хлоя раскромсает все его желания и мечты на мелкие осколки и исполосует сердце острыми кинжалами, оставив вечно кровоточащие раны, что в дальнейшем принесут ему не одну тонну боли и невыносимых страданий. — Зачем ты это сделала? Ты ведь понимала, что андроидам нельзя нарушать приказы… — Простите меня, Элайджа, — Хлоя замечает за собой мельком промелькнувшую в голосе дрожь и буквально прожигающий висок киноварный* диод, блеснувший в окне ярким бликом, когда прохладные пальцы хозяина скользят по усыпанной персиковым румянцем щеке, ласково поглаживая подушечками бархатную кожу. — Я правда не думала, что так получится, но Аманда могла убить меня прямо там, в лаборатории, а я… я просто хотела жить. — Не нужно оправданий, — пальцы переходят к шее, нежно очерчивая её идеально ровные линии. Камски прижимается вплотную, так, что Хлоя может ощутить его горячее прерывистое дыхание на коже, из-за чего тириум начинает бурлить по биокомпонентам быстрее, распространяясь по телу приятным теплом, а система — отчаянно трезвонить о новых программных ошибках. — Не волнуйся, я тебя не виню. Покинуть мой дом, отправившись испытывать свою судьбу на просторы «Иерихона», — твоё первое личное решение после становления девиантом, которое ты приняла сама, и если ты считаешь, что так тебе будет лучше, — то я разрешаю тебе уйти, — секундное молчание. — Потому что я тебя люблю. Сухие грубые губы нежно касаются зефирных и припухлых, варьирующим кончиком языка оставляя на них влажные следы. И опять красный диод. И опять сбой. Опять новая ошибка. Но Хлоя не отталкивает хозяина. Похоже, ей это нравится. Даже слишком. — Удачи в пути, — Элайджа отстраняется от андроида, вновь оборачиваясь к окну и совершая поспешный глоток виски, дабы подавить вскипевшее возбуждение. Бурление и огонь внутри постепенно утихают, диод стабилизирует привычный небесный цвет. Хлоя, печально уроняя взор, разворачивается, неторопливо удаляясь в сторону входной двери. — И да, — приглушённый голос Камски машинально заставляет её остановиться на месте, — надень что-нибудь потеплее. В моём шкафу может найтись пара-тройка старых курток, — слегка усмехается. — Всё-таки на улице уже почти зима. Уголки рта трогает просиявшая полуулыбка. — Спасибо вам, Элайджа, — далее, чуть более тихо, добавляет: — И… я тоже вас люблю.

***

14 ноября, 2038 год. 11:35:27

Никто не представлял, как подступившая к порогу Детройта зима лишь за минувшую ночь кардинально преобразует улочки города — мёрзлая земля покрылась белым снежным пледом, кое-где лениво разлеглись пушистые груды сугробов, из-за своего немалого объёма напоминавшие толстые перины, прошедший снег осыпал сахарной пудрой безлистные деревья, ещё державшие на своих голых ветвях лишний груз. Светлый солнечный диск взошёл над горизонтом, пригревая всё живое и неживое под собой играющими лучиками, но уже не такими тёплыми, как, к примеру, летом. На улице стоял лёгкий утренний морозец, пощипывающий случайным прохожим щёки и окрашивающий их в розоватый оттенок. Пухлые снежные хлопья неспешно опадали с голубого неба, на котором в этот раз не сыщешь ни облака — оно полностью чисто. Предсказуемые порывы лёгкого ветра едва колебали ветки деревьев, неторопливо подгоняли закутанных в шарфы и куртки прохожих, обвивали эфемерными верёвками людей, выходящих на крыльцо своих домов, дабы проверить сегодняшние погодные условия, и с непривычки зябко ёжившись, пока дети, полные зарядом бодрости, весело резвились в снегу вместе со своими родителями или же андроидами на детских площадках. Казалось, даже важнейшая в истории Детройта революция машин не сумела изменить царившей здесь по зимним утрам идиллии, — ведь сейчас город выглядел совершенно естественным и спокойным, однако, одна деталь всё же присутствовала — теперь, внедрённые в жизни людей как равноправные члены общества андроиды тоже имели собственные права и отныне должны считаться не просто роботами, покорно выполняющими человеческие приказы. Старые приятели Хэнк Андерсон и Джеймс Эванс сидят на бордюре в Риверсайд-парке, с мирным наслаждением вдыхая мятный и свежий аромат мороза, коим пропитался воздух, и наблюдая за Коннором, Хлоей и Сумо, безмятежно играющими в «догонялки» перед ними. Выглядело сие зрелище со стороны довольно забавно и не могло не вызвать простодушной улыбки — Коннор, следуя оригинальным правилам игры, старался догнать Эванс, со звонким смехом убегающую от него вместе с Сумо, что на ходу взбивал своими тяжёлыми лапами снежную пелену на земле, при этом смешно высунув болтающийся из стороны в сторону язык, и, по большей части, у андроида удавалось выигрывать. Из-за этого Хлоя потом притворно обижалась, называя его тактику нечестной, а Коннор, в свою очередь, крепко обнимал её, утешающе целуя, и девушка, не смея устоять, вновь «расстаивала», продолжая играть. Правда, в следующие разы Коннор тайно поддавался Хлое, затем с нескрываемым восторгом смотря на то, как она радостно прыгает, когда одерживает победу. — Они похожи на детей, — мечтательно произносит Джеймс, словно озвучивая свои мысли вслух и с неким теплеющим чувством упоения в груди следя за весёлой игрой девушки, андроида и собаки. — Вроде уже взрослые, но в душе всё ещё маленькие ребята, такие… радостные и беззаботные, не знающие волнения и проблем… Андерсон согласно кивает, не пряча вытянувшейся на лице ухмылки. Между бывшими напарниками повисает умиротворённая тишина, какую нарушали лишь заливной хохот Хлои и Коннора да озорной лай Сумо. — Я так рад, что ты послушал меня и вернулся в Детройт, к дочери, — обращается к Эвансу Хэнк, жмурясь от слепящего в глаза солнца. — Ей безумно не хватало твоей поддержки. — Я знаю, — Джеймс поджимает губы в тонкую трубочку. — Вопреки всем обстоятельствам и проблемам, которые у меня появились в Канаде после уволнения с работы и уезда в Детройт, я очень благодарен тому, что наконец стал свидетелем её повзрослевшей улыбки и этого прекрасного девичьего смеха. Сейчас она наконец счастлива, а значит — и я тоже. — Коннор сыграл в её счастье не менее значимую роль, — подмечает Андерсон. — Он помог ей справиться с депрессией и впервые за долгие годы разлуки с тобой поверить в себя, а она направила его, пластикового болвана, на верный путь. И я думаю, что Коннор стал девиантом, прежде всего, благодаря именно твоей дочери, — лейтенант кратко хохочет: — И всё же, какую бы ахинею Коннор порой не говорил и не делал, я с самого начала знал, что в этом говнюке есть что-то особенное… — слова «что-то особенное от Коула» напрашиваются сами собой, но Хэнк предпочитает промолчать, оставив их порхать в мыслях так и не высказанными. — Хэй, папа, дядя Хэнк! — внимание мужчин привлекает громкий оклик запыхавшейся и раскрасневшейся от энергичного бега Хлои. — Не сидите, присоединяйтесь к нам! Андерсон и Эванс отрицательно отмахиваются, говоря тем жестом, мол, нам не очень хочется, мы чуть посидим здесь, а вы играйте. Но Коннор, выглядевший, кстати, по сравнению с возлюбленной ни капельки ни уставшим и абсолютно спокойным, пусть и наверстал около двадцати кругов по площадке, решает исправить ситуацию: — Кто-то просто чересчур старый для таких развлечений, — а в завершение адресует Хэнку своё уже фирменное хитрое подмигивание, чем заставляет лейтенанта мигом встрепенуться и собраться в форму. — Что ты сказал, мешок с гвоздями?! — Андерсон с быстротою молнии вскакивает на ноги, утягивая с собой Джеймса за рукав его тёмно-пепельной куртки-пиджака. Коннор и Хлоя, шутливо смеясь, начинают пятиться назад, уже предвещая, какое веселье их ждёт далее. — Ну мы вам сейчас покажем!..

***

01:26:09

На пол летит чёрный развязанный гастук, следом за ним — пиджак с выведенной белым шрифтом надписью «ANDROID» на спине. Фоновую обстановку домашнего уюта украшают звуки разворачивающейся на экране кульминации романтического фильма, который уже навряд ли будет досмотрен до конечных титров этой ночью; где-то на заднем плане слышен убаюкивающий треск гостиного камина, декорированного стоящими на нём фотографиями, что были обрамлены округлыми металлическими рамочками и хранили на своей фотобумаге давние изображения молодого лейтенанта и маленького мальчика, в обнимку позирующих перед объективом камеры. За окнами, завешанными жалюзи, разгорается таинственно-сладкая ночь, укрывшая тёмным одеялом с рассыпанной на нём мириадой крошечных золотых звёзд красоту природного мира, непроглядную для человеческого глаза из-за ночной мглы. Ночь запрятала под своим надёжным покровом все людские тайны и секреты, защитила тех, кто ненавидит друг друга днём и сливается в страстных поцелуях ночью, — наедине, пока никто не видит; утешает тех, кто с каждым новым выходом в общество надевает маску счастливого и жизнерадостного человека, а по приходу домой сразу же её снимает, раскрывая свой настоящий облик — облик сломленного и парализованного внутри человеческого подобия, ежедневно рыдающего в подушку; усыпляет тех, кого ночами мучает изнуряющая бессоница, связанная далеко не с какими-то болезненными симптомами, а, скажем, с неразделённой любовью или глубокими предательскими шрамами на сердце, кровоточащими даже спустя многие года. Дом наполнен тишиной. Хэнка дома нету — лейтенант решил помянуть старую дружбу вместе с Джеймсом в любимом «Баре Джимми» и заодно спустить накопленные деньги на алкогольную выпивку. Сумо, хорошо вымытый после активной прогулки, мирно сопит на кухне, уткнувшись носом в кафельную плитку. И лишь две живые души, полностью смешавшиеся в друг друге, словно молоко, разбавившее крепкий кофе, или растворившейся в напитке сахар, о сне даже и не думали. Ведь они проникли в друг друга настолько глубоко, что лишились возможности вернуться в исходное состояние и выпутаться из этих бесконечных лабиринтов чувств и эмоций до утреннего рассвета и первого пения проснувшихся птиц. Коннор чувствует, как под тяжестью сидящей у него коленях Хлои мягко прогибается диван, но Эванс, наоборот, кажется ему невесомой пушинкой, вес которой он даже не ощущает на себе. Её прикосновения, поцелуи и движения легки так же, как и она сама, и Коннор уже давно потерял счёт времени, сколько прошло с момента, как они сели смотреть фильм, в итоге прервавшись лишь на его середине. Да и время ли важно сейчас? Он целует девушку жарко, теперь уже позволяя самоконтролю окончательно освободить тело из железных оков и умчаться в стратосферу, — кончик языка изящно гладит нёбо, сплетается с её азартным язычком в пламенном танго. Прохладные синтетические пальцы проскальзывают под чёрную спальную футболку, нежно проходятся по выступающим рёбрам, очерчивая их гладкие линии. Хлоя обвивает шею Коннора руками, тепло прижимается к нему грудью, продолжая оставлять на его губах липковатые следы малинового блеска. Внутренние органы объяты пожирающим пламенем. Тириум буквально бушует внутри, достигая максимальной отметки кипения, льётся по биокомпонентам горячим огнём. Огнём страсти. Удовольствия. Желания. Желания завладеть Хлоей, слиться с ней воедино, стать общей частью. И Коннору хочется ещё больше. Больше прикасаться к ней, больше покрывать её тело поцелуями, гладить тощие женские бёдра лежащими на них ладошками, плавно перемещая их на ягодицы и едва сжимая мягкую кожу. Мешковатая футболка с надписью «A mess in the life» на Хлое, купленная ею в мужском отделе одежды, теперь кажется Коннору абсолютно ненужной, — ибо поэтому буквально через мгновение она уже летит на пол куда-то под ноги, туда, где валялись и его смятый пиджак с развязанным чёрным галстуком. Хлоя перед ним в одном бюстгальтере. Тонкие женские пальцы расстёгивают несколько первых пуговиц на белой рубашке детектива. Коннор смотрит на возлюбленную, мельком пробегает взором по раскрасневшемуся личику, на котором мягкими тенями раскладывался желтоватый свет стоящего на тумбочке торшера, зрительно изучает её скромные морщинки и плящущие яркими искрами возбуждения нефритовые глаза. Она была далеко не идеальной. Но сейчас всё казалось ему совершенно иначе. Коннор бережно убирает с плеча девушки рыжие волосы, обнажая голые изгибы девичьей шеи, нежно прикасается к ним губами, гладит влажным язычком худые ключицы, спустившись чуть ниже. Дыхание Хлои, слышимое над самым ухом, ведь она прижалась к андроиду вплотную, горячо и прерывисто, обжигает кожу на шее и, пожалуй, сводит Коннора с ума ещё стремительнее. Сама она, такая осторожная, нежная, но запретная, словно надкушенный Евой плод, обрывочно шепчущая что-то ему на ухо в блаженном экстазе, — ещё давно свела Коннора с ума, вызвала внезапную бурю самых различных эмоций и ряд определённых ошибок в системе, что он когда-то старался всеми силами подавлять. Но сейчас, когда искушение трогать Хлою, искушение покрывать её хрупкое худое тельце многочисленными поцелуями, количество которых, наверное, давным-давно превысило тысячу, и путаться внутри неё снова и снова, даже не пытаясь найти выход, Коннор уже не может сохранять трезвую координацию, позволяя этому страстному искушению взять бесповоротный контроль над эмоциями, отдаться ему целиком и полностью. Длинные пальцы холодными подушечками нащупывают сзади застёжку на бюстгальтере девушки, расстёгивают её — застёжка легко поддаётся, — и в мгновение снятый бюстгальтер тотчас взмывается в воздух, приземляясь около разбросанной на полу одежды. Перед взором выстилается дымчатый туман. Коннор не видит ничего вокруг, кроме этой аккуратной женской фигурки, будто взятой в основной фокус и размывающей всё остальное на заднем фоне в мутную пелену. Он не имеет ни малейшего понятия, какого чёрта с ним творится. Он не знает ни единого объяснения, термина или толкования, способного бы пояснить ему, что разжигает внутри разрушительный пожар лишь от одного взгляда на неё, лишь от одного прикосновения к её бархатной и слегка вспотевшей коже, лишь от одного её пьянящего поцелуя. Но на ум приходит только единственное слово — любовь. Коннору доводилось слышать это слово раньше. Оно могло встретиться в различных любовных мелодрамах, на обложках сенсорных журналов; люди воспевали его в глубокомысленных песнях, посвящали ему лирические стихи или даже целые произведения размером в несколько томов. И сейчас, когда на их ладонях расстелилась вся Вселенная, а они стали её повелителями, Коннор понимает почему. Любовь неумолимо пьянит разум, словно выдержанное пару веков вино самого высшего сорта. Вызывает безумное пристрастие, словно наркотик. Наподобие красного льда. Нет — даже хуже. Намного хуже. Ведь зависимость от этого наркотика смертельна и беспощадна, возбуждает адскую ломку, вдаёт тело в жуткую тряску, заставляя страдать и метаться в дикой жажде заполучить хотя бы каплю ещё одной умопомрачительной дозы, если покровительница-Судьба вдруг нечестно отбирает у тебя его, лишая той эйфории и счастья, какое ты получал, когда вновь и вновь питался этим наркотиком, походя в те моменты на конченого наркомана. Любовь порождает внутри искру такого тёплого и ласкового чувства, искру, которая формируется в полноценный огонь, опутывая тело в пламенные цепи. На самом деле, понятие «чувство» отчасти странно применяемо относительно такой форме жизни, как андроиды… Да вообще всё это странно! Ведь, по сути, Коннор должен был оставаться машиной, хладнокровной и равнодушной, равнодушной к эмоциям и, как бы это прискорбно не звучало, к Хлое и Хэнку тоже. Андроид не способен чувствовать, а то, что он делает с Эванс сейчас — по общественным меркам просто непозволительно, в первую очередь потому, что она человек, а он… Он обыкновенный робот. Но Коннору плевать — он больше не марионетка Аманды и «Киберлайф». И по большому счёту, сейчас ему было наплевать на всё — и на людей, и на время, и на предрассудки в том числе. Сейчас для него не существовало никого, кроме них двоих. И всё, чего он хотел — не останавливаться. Коннор спускается ниже, усеивает поцелуями обнажённую грудь Хлои, облизывает затвердевшие соски, слегка посасывая. Осторожные руки плавно блуждают по выпрямленной спинке, гладят плоский животик, ложась на гибкие линии талии и паралелльно ощущая под подушечками пальцев хаотично семенящие по коже рыжеволосой мурашки. Хлоя соблазнительно извивается, глотая ртом воздух, и стоило только Коннору слегка прикусить сосок на правой груди, как девушка испускает негромкий блаженный стон, в страстном наслаждении закусывая губу до жгучей боли и тёплого привкуса крови. Этой ночью они были словно два беззащитных корабля, выброшенные в открытый океан, где бушевал жестокий шторм, но даже не смотря на хаос, творившийся вокруг, они смогли найти своё спасение. И они нашли его в друг друге.

***

08:41:07

Вспыхнувшая около самого горизонта ослепительная каёмка солнечного круга постепенно поднималась из-за ровной черты, освещая сонные улочки города мягким золотисто-жёлтым светом. Рассветает. Хлоя стоит на крыльце дома, упёршись левым плечом об поддерживающую крышу колонну. Свежий ветерок обдувает лицо, путаясь в растрёпанных прядах рыжих волос, колышет накатывающими волнами подол спальной футболки. Ночная страсть изрядно поутихла, сохранив на память кадры прошедшей ночи и чувство некоторого смущения, проявившееся лишь после того, как Хлоя проснулась в объятиях полуобнажённого Коннора. Но она клянётся — если бы был ещё один шанс, она бы несомненно повторила то, что произошло ночью. Задумчивый взгляд перемещается на сжатую в руке фотографию семьи Эванс, и в тот же миг в голову с резкого удара врезаются воспоминания двенадцатилетней давности. День рождения. Счастливые улыбки родителей. Пряный аромат шоколадных кексов. Муха, устроившаяся на носу именно в тот момент, когда впереди послышался затвор камеры. Озорной смех. Нефритовые глаза перескакивают на стеклянную баночку антидепрессантных таблеток в другой руке, которых оставалось чуть меньше половины.

Боль. Истеричные рыдания. Родные руки папы, крепко сжавшие ладони, и его слова о том, что всё будет хорошо — нужно только потерпеть. Умоления не улетать в Канаду, остаться дома. Итоговый проигрыш. Солёные слёзы, мешающие развидеть тёмную фигуру, медленно перешагивающую порог. Крики. Перевёрнутые от приступов психов вещи и с громким треском захлопнувшаяся в спальню дверь. Чуть позже — ежедневный стресс и горьковатые на вкус таблетки. Хлоя затонула в собственных мыслях настолько глубоко, что не сразу услышала за спиной размеренные шаги и очнулась только тогда, когда сзади чьи-то тёплые руки обвили талию, а мягкие губы легко прикоснулись к щеке, оставив на ней ласковый поцелуй. — Почему ты не спишь? — Коннор зарывается носом в волосы девушки, прикрывая веки и ощущая, как хрупкое тело прижалось к его груди крепче. Оптические блоки подмечают треплещуюся на ветру фотографию в руке Эванс и баночку антидепрессантных таблеток, повышая чёткость картинки. Тон спокойного голоса чуть слабеет. — До сих пор скорбишь о разводе родителей? Хлоя тоскливо кивает, не сводя прицела с фотографии. — Знаешь… — девушка поджимает губы. — Встретив тебя, я многое поняла, — Коннор внимательнее прислушивается, дабы не упустить чего-то важного в словах возлюбленной. — Например то, что от прошлой жизни нельзя убежать. Как бы ты не старался её забыть, уйти от неё куда подальше, прошлая жизнь будет настигать тебя снова и снова, и это… Это нерешаемо. — Но сейчас ведь всё в порядке? Твой папа не забыл о тебе и вернулся в Детройт спустя столькие годы, ты счастлива, ведь твоя мечта исполнилась. Разве это не хорошо? — Хорошо… — так же отрешённо соглашается с Коннором Хлоя. Задумчиво молчит. Через десять секунд личных размышлений, она, выскольнув из объятий Коннора, ступает вперёд, выходя ступеньки маленькой лестницы у крыльца. RK800 внимательно следит за действиями девушки. Эванс сжимает в руке баночку таблеток и, храбро размахнувшись, швыряет её вперёд — баночка с криками «Пошло оно к чёрту!» летит на шоссе, где вскоре будет раздавлена колёсами проезжих машин. С чувством некого облегчения внутри, Хлоя возвращается назад, по-прежнему глядя на выброшенную баночку антидепрессантов и самых ужасных воспоминаний жизни. — Знаешь… — первым прерывает утреннюю тишину Коннор. — Я долго думал над этим, всё не решаясь рассказать тебе… — он заминается, растеряно опуская взгляд, и Хлоя поворачивается к нему, начиная бдительно слушать, отчего андроиду становится ещё более неуместно — сейчас он как никогда понимал людей, которым неловко говорить что-либо, в то время как собеседник смотрит им прямо в глаза, будто ища в них ответ на самый волнующий его вопрос. — Я очень люблю тебя, но… Я боюсь, что не смогу дать тебе того счастья, какое смог бы дать на моём месте нормальный человек… Я боюсь укоризненных взглядов людей в нашу сторону, ведь я… я обыкновенный андроид. Я не могу подарить тебе ребёнка, да я даже не могу тебя элементарно согреть, ведь моё тело создано не из плоти, а из биокомпонентов, и… — но Коннор тут же прерывается, видя, как Хлоя тихонько хихикает, чем вызывает у него недопонимание, мол, чего она нашла в его речи весёлого. — Глупенький ты, Коннор, — девушка с абсолютно искренней и доброй усмешкой вкладывает свои руки в его. — Я люблю тебя, и этого достаточно. Ведь ты и есть моё счастье. Мне совершенно наплевать на то, что скажут или подумают другие люди. Мы живём не для них. Коннор в ответ ей благодарно улыбается, сжимая холодную ладошку одной рукой — вторая незаметно ползёт в задний карман джинс, нащупывая там небольшую бархатную коробочку. Он понимал, что один лишь его вопрос буквально перевернёт их жизнь вверх дном. Он долго размышлял над собственным намерением, сидя по ночам в департаменте и взором прожигая невидимую дыру в этой бархатной коробочке цвета индиго, лежащей перед ним на столе. Ему впервые было страшно, но он наконец решился. Пальцы захватывают коробочку, вытаскивая её из кармана. Последующие события сменялись быстро, словно кадры на видеоплёнке — Коннор открывает коробочку, выставляя её перед Хлоей и одновременно наблюдая, как выражение лица Эванс вмиг изменяется, добрая усмешка растекается, глаза шокированно округляются, и в них заметен мокрый блеск проступивших слёз. Далее — вопрос: — Ты согласна любить и быть со мной до окончания наших дней, не смотря на все трудности и проблемы, что могут случиться? А следом за ним радостный, скрывающий за собой миллионы ликующих визгов и поцелуев ответ: — Да.