BSD: Перезагрузка

— Сожалею, Мори-кумите, но мне не удалось выполнить ваш приказ. Управление способностью Изуми было утрачено вместе с телефоном. Больше её номер нигде не сохранился.    — Что ж, довольно печальные известия. Кёка преданно служила мафии, и очень жаль было бы расставаться с такой сокрушительной силой, как у её дара.    — Вам неинтересно знать, где Кёка находится сейчас?    — Полагаю, сейчас она там, где ей больше всего хотелось бы быть. В Вооружённом Детективном Агентстве.    — Всё верно. Прикажете вернуть её?    — В этом нет необходимости. Без способности жизнь Кёки не стоит совершенно ничего. Такие, как она, не нужны мафии.    — Я еще раз очень сожалею о том, что контроль над ней был утрачен. Это моя вина.    — Да, Акутагава, вина твоя, хотя я ничуть не сомневаюсь: ты сделал всё возможное.    — Разрешите узнать, с какого дня мне следует отправиться в карцер?    — В карцер? — в темноте кабинета зловеще сверкнули лиловые глаза. — Я не собираюсь отправлять тебя в карцер.   Акутагава в удивлении поднял голову от пола под ногами, устеленного мягким ковром, на который все это время смотрел неотрывно и с выражением всеобъемлющего покорства.    — Не собираетесь? Разве мне не положено наказание за невыполнение приказа? — удивился он.    — Положено, Акутагава-сан, — мурлыкнул босс. В глубине кабинета белели его перчатки под бледным лицом. — И я не назначил карцера потому, что твое наказание придет к тебе само. Как бы то ни было, ты его заслужил. Иди.    — Слушаюсь, Мори-кумите…   Он бесшумно прошел по ковру под заинтересованным взглядом маленькой девочки, стоящей неподалеку. Девочка стояла, сложив руки за спину, и до удивления походила на уменьшенную копию той блондинки из «Зеленой мельницы». Только глаза у неё были не бархатные. Акутагава в который раз напрягся, проходя мимо.  

***

 — И что, прямо так и сказал: «…придет к тебе само»?   Чуя стоял посреди кабинета Акутагавы с прозрачной банкой в руке и тряс её. Внутри слабо позвякивали маленькие лезвия, которые Каджи по чистой случайности подобрал в одном из филиалов черного рынка Йокогамы, которые недавно обходил. Этот звякающий звук уж больно нравился Накахаре. Сам владелец кабинета сидел почему-то на собственном письменном столе, сложив ногу на ногу, и подпирал кулаком подбородок. Выглядел он одновременно и печально, и задумчиво.    — Угу, прямо так, — подтвердил Акутагава, равнодушно глядя, как семпай раскручивает крышку банки и высыпает лезвия на ладонь. Благо, руки у него были в перчатках.    — Да ладно, эти начальники всегда загадками говорят, ты же знаешь, — беззаботно отозвался Накахара и, опустошив банку без остатка, закрыл крышку и поставил на пол. — Не бери в голову. Наверняка Огай имел в виду очередное дношное задание, которое адресует тебе через пару дней. Вот увидишь: ты еще сам получишь и проклянешь его. Какая-нибудь черная работка вроде убийства всяких дворников.    — Мне почему-то так не кажется, — рассеянно ответил Акутагава. — Я выполнил все миссии на неделю вперёд и сейчас принялся бы еще за что-нибудь, только уже в бухгалтерии руками разводят, типа, заказов к ним пока не поступало.    — Странно, — только и сказал Чуя. Потом одной рукой взял лезвия и запальчиво крикнул кохаю. — Эй, Рю, глянь, какая у нас в твое отсутствие развлекуха появилась.   Он подошел к стене и приложил к ней ладонь с растопыренными пальцами. Акутагава смотрел на него с пофигизмом, будто уже двадцать раз видел трюк, который демонстрировал ему Чуя, хотя Чуя честно показывал его впервые. Накахара встал в стойку, тщательно прицелился, а затем метнул лезвия в руку одно за другим. Те угодили в стену ровно между пальцами, оставив в обоях маленькие порезы. Довольный своим мастерством, Чуя убрал руку и повернулся к Акутагаве. Лезвия вонзились в стену красивым веером.    — Что скажешь? — просиял Накахара, явно полагающий, что произвел на кохая достойное впечатление. Тот только скучающе фыркнул.    — И что? Ты же ни в один палец ни попал. Только стену испортил, — буркнул Акутагава и спрыгнул со стола. Чуя скуксился.    — У-у, унылая рожа, — вновь окрестил он Рюноске привычным прозвищем. — А тебе прямо нужно, чтобы я обязательно попал?    — Было бы неплохо.   Акутагава подошел к открытому окну и закрыл рот рукой. В небе над Токийским заливом ходили низкие тучи. Как же он соскучился по этим тучам после нескольких дней неисчезающего солнца в Чикаго. Чуя вздохнул и принялся доставать лезвия из стены. Прошла уже неделя, как его кохай вернулся в Йокогаму, однако вернулся без Хигучи и без Кёки, чем невообразимо огорчил Накахару. А еще он отчаянно избегал говорить о том, что вообще случилось с ним там, в Чикаго, по штаб-квартире ходил — и без того угрюмый — казалось, еще угрюмее прежнего и на заданиях стал убивать с особой жестокостью. Чуе не нравились эти перемены. Он, не особо одаренный сообразительностью, точно понял, что что-то странное произошло с Акутагавой в Америке, но что именно и как помочь ему теперь, — этого Накахара не знал, да и не мог знать. Он просто надеялся, что все улучшится как-нибудь само собой, а пока пытался всячески подбодрить своего коллегу, чтобы тот совсем не скатился в разряд депрессивных затворников. Одно радовало Чую: Акутагава по-прежнему не мог выносить его появления и по-прежнему огрызался, когда Накахара называл его другом. Это внушало уверенность, что еще не все потеряно и ситуация однажды изменится к лучшему.    — Эх, Рю, — Чуя убрал лезвия в банку и сунул её в карман пиджака на плечах, — все-таки верно говорят: люди не меняются.   Акутагава хмыкнул, но промолчал. Он стоял у окна и глядел на город, все еще не поворачиваясь к Накахаре, и, казалось, думал о чем-то своем, о чем мог думать только человек, который пережил то, что пережил и сам Акутагава. Чуя посмотрел на него с какой-то грустной улыбкой. Потом подошел ближе и встал рядом. Из-за высокого Рюноске ему едва были видны тучи над Минато-Мирай.    — От Хигучи все еще никаких вестей, да? — спросил Чуя. Акутагава не ответил. Брови его опустились. — Ну не дрейфь, может, она сестру поехала навестить или еще куда.    — Она бы предупредила… — бесстрастно произнес, наконец, Рюноске, и это было последним, что он вообще произнес.   Чуя почесал лоб и поправил шляпу.    — Может, у неё деньги закончились или связи не было…   Акутагава одарил семпая таким взглядом, который призывал заткнуться либо в сию же секунду, либо навсегда. Накахара послушно умолк. Ему впервые в жизни не хотелось издеваться над Рюноске, потому что он понимал, как нелегко ему, вероятно, справиться с неведением. Он, Чуя, все-таки свел их вместе, свел, как и просил Дазай, а теперь почему-то очень об этом жалел. И чего только добивался этот перебинтованный из Агентства? Добивался, ведь знал же, что Накахара не сможет ему отказать. Вот и получилась… какая-то сумятица.    — Как ты думаешь, — вдруг подал голос Акутагава, — станет Мори искать её?   Чуя немного подумал.    — Наверное, нет. Кобун вроде Хигучи в Портовой Мафии пруд пруди. Одним больше, одним меньше — боссу все равно. Вряд ли он станет рисковать силами якудз ради неё.   Акутагава снова промолчал. По нему трудно было сказать, огорчил ли его ответ Накахары или оставил равнодушным. Хотя Накахара почти не сомневался: точно огорчил. И все равно не мог сказать ничего, кроме горькой правды. Они некоторое время стояли в тишине молчания, пока Акутагава неожиданно не развернулся и, кашляя, направился к двери.    — Ты куда? — спросил его Чуя.    — Пойду прогуляюсь, — на ходу кинул Акутагава. Накахара тотчас же посмотрел на него с видом практичного человека.    — Пойдешь мимо магазина — заскочи мне за сигаретами, а? — попросил он кохая. — И за зажигалкой. Я свою… потерял где-то. Уже неделю, как только от свечей в кабинете Мори-сана и прикуриваю.   Акутагава уже был у двери. Услышав слова Чуи, на мгновение замер перед самым выходом и решительно вышел из кабинета, даже его не закрыв. Накахара снова печально вздохнул. Рюноске ни прикрикнул на него, приказывая убраться восвояси, ни стал Рашомоном за шиворот вытаскивать. Совсем-совсем что-то растерял Акутагава свой запал. А Чуя невообразимо тосковал по тому, как бесится его кохай, ведь только в его безграничной ненависти и видел для себя одно развлечение.  

***

Акутагава снова бесцельно шатался по Ниши Варду, шатался примерно так же, как делал это, когда нашел на станции Каннай патефон Ремарка. С востока задувал сильный ветер, пронизывающий до костей, но Акутагава даже не думал кутаться в плащ. Ему было плевать на холод. Плевать на то, что он ничего не ел с утра, а прошедшую ночь провел без сна, выполняя какие-то мелкие канцелярские поручения. Поручения, вообще-то, до его отъезда в Чикаго висели на совести Хигучи и с её отсутствием обещались безвозвратно исчезнуть, никому не нужные оттого, что их некому было исполнять. А Акутагава, уже не зная, чем занять себя, в каком-то молчаливом смирении принялся и за них. С момента возвращения он чувствовал себя неважно; им овладела какая-то неизмеримая тоска, и он чрезвычайно желал прогнать эту тоску от себя подальше, потому и старался отвлекаться хотя бы этими глупыми и простецкими заданиями.   Прошла неделя, но Хигучи так и не напомнила о себе. Как узнавал Акутагава у сятеев разведки, в Йокогаме девушку ни разу не видели. Квартира её тоже пустовала, но никому и в голову не пришло следить за ней. Едва Акутагава вернулся в штаб, его сразу же охватило желание поехать в апато, что он и сделал. Провел у двери целый день, однако за все это время в дом Хигучи так никто и не наведался, и Акутагава понял: больше здесь ему ждать нечего. Он осторожно вскрыл замок на двери Рашомоном и пробрался внутрь, но внутри не оказалось ничего интересного. В двух жилых на вид комнатах царили мир и порядок, и только отключенный щиток электричества и перекрытый кран давали понять, что в квартире уже долгое время никто не появлялся. Вернув замок на место, Акутагава ушел из дома Хигучи и больше туда не возвращался. Когда он был там, его накрывали воспоминания. А воспоминания, как принято считать, иногда причиняют боль сильнее, чем даже самые глубокие раны на коже. Акутагава устал от боли. И ему нужен был покой.   Он брел по шоссе Банкоку мимо почты, и того административного здания, и магазинчика с велосипедами, и ветер завывал у него над ушами, и белые пряди волос били по лицу. Он шел и шел, праздно и неведомо зачем, и все думал, думал о том, что случилось, о том, что случится, и о том, как ему, Акутагаве, теперь жить дальше. Два дня назад он лично обыскал всю округу, проверяя все самые вероятные точки, на которых мафия устраивала стрелки, обыскивая склады и черные рынки, прочесывая излюбленные места портовой преступности. Хигучи не было нигде, да и глупо надеяться, что такая, как Хигучи, способна забрести куда-то в одиночку. Хотя нет, могла бы, конечно, если бы ей понадобилось оружие или боеприпасы. И все-таки нигде в Йокогаме её следов Акутагава не обнаружил и не то, чтобы расстроился, просто впал в какую-то безрассудную отрешенность.   Ему хотелось убивать, убивать много и беспощадно, и он убивал, много и беспощадно, но легче себя от этого совсем не чувствовал. Потом перестал убивать. Попробовал выпить в компании завсегдатаев-кутил мафии и тоже не почувствовал себя легче. После выпивки убивать почему-то перехотелось. Наверное, потому, что, кроме всего прочего, пили джин и финскую водку, почти такую же, какую Акутагава отведал в баре в Чикаго. Водка будила в нем какое-то боязливое отвращение к людям с автоматами, какими кишмя кишела мафия. Он вдруг решил, что крайне ненавидит автоматы. На Хасиму Хигучи тоже взяла автомат, и Акутагава порадовался, что она оставила его там, под завалом. Ей не шло убивать с автоматом на шее. Ей вообще не шло убивать. Рюноске подумал так и понял, что тоже не хочет убивать. Может, если бы он не убивал, ему бы не угрожали чикагские гангстеры.   Нет, Акутагава, конечно, до сих пор не боялся их. И не хотел признавать, что, в одиночку оказавшись перед их грозным лицом, наяву ощутил всю незримую мощь преступной организации. Он, разумеется, тоже служил в преступной организации и тоже обладал значительной мощью, только разве мог почувствовать эту мощь, будучи за сотни, если не тысячи километров от дома? Уж пожалуй, что нет. В Чикаго он первый раз в жизни познал свою беспомощность. И, раз испытав её, никак не мог избавиться от этого неприятного ощущения даже тогда, когда вернулся домой. Знал, что силен только здесь, в портовом городе, на своей территории, но не чувствовал своей силы, как раньше. Не мог возвратиться к той уверенности, в которой покинул Йокогаму. Не мог и не понимал, почему не мог.   Пожалуй, дело было в Хигучи. А может, он и сам изменился. Хотя гаденыш Чуя убежденно уверял его в том, что «люди не меняются».   Ноги сами привели его в Дайсан-парк. В такой холодный день на набережной не было ни единого туриста — всех их промозглость разогнала по уютным ресторанчикам и номерам отелей. Каменные пьедесталы вместо лавок пустовали. Акутагава спустился с моста и пошел вдоль залива. На секунду ему показалось вдруг, что он испытывает дежавю: вот сейчас Рюноске сделает еще пару шагов и увидит ту самую единственную на весь парк деревянную скамейку, на которой сидит Ацуши рядом с бенто, напичканными моти, и смотрит на закат. А потом одно воспоминание накрывало другое, и закат над заливом превращался в закат над озером, хотя и такой же живописный и приятный глазу, как и все закаты в принципе.   Акутагава остановился напротив скамейки. Немного постоял, рассеянно спрашивая себя в уме, почему сегодня на скамейке никто не сидит и не ждет его, Акутагаву, с десертами, когда он сам так ужасно хочет есть. Потом вспомнил, что Накаджима с Изуми теперь в Агентстве и они все еще его враги, а у врагов не должно быть привычки встречаться на какой-то лавке в Дайсан-парке и кормить друг друга сладостями. Не должно быть… Хотя, думал Акутагава, иногда такая привычка ему бы очень не помешала.   Он сел на скамейку, широко расставив ноги, и посмотрел на противоположный берег. Небоскребы, колесо, железные перекрытия бульвара Кишамити и парк перед полицейской станцией, — все было такое же, как и полторы недели назад, когда Ацуши впервые пригласил его в это неповторимое место. Пригласил, чтобы подружиться. Акутагава пренебрежительно ухмыльнулся собственным мыслям. Подружиться, как же. За гробом своим он с ним, Рюноске, подружится, или за урной с прахом, раз уж на то пошло. Подружиться…   Почему, черт возьми, сегодня Накаджима не пришел сюда?   Акутагава нахохлился, как замерзший голубь. Он был недоволен. Проклятый Накаджима, чтоб он сдох. Неужели так сложно прийти вечером в Дайсан-парк к черту на куличики и принести с собой моти? Или нет, не моти, лучше пасту или инжир. Инжир полезнее. Мерзкое, вечно ноющее отродье, мог бы наведаться на набережную, спросить, как дела в мафии, много ли отморозков убил Акутагава, нет ли новостей от Хигучи. Чертов хвостатый ублюдок, посоветовал бы что-нибудь или предложил бы помочь её найти. Идиота кусок, вспомнил бы их приключения в Чикаго, и они вместе бы над ними посмеялись. Вечно раздражающее своей лучезарной улыбкой существо. Хотя почему раздражающей? У Хигучи улыбка такая же, и она совсем не раздражала… Да уж, наверное, сейчас Акутагава был готов увидеть Накаджиму только ради этой улыбки, которая напомнила бы ему о Хигучи.   Но сейчас Акутагава сидел один на лавке, и ни Хигучи, ни Накаджимы поблизости не было. Он сидел и исподлобья смотрел на залив, а потом вдруг вспомнил о купленных для Чуи сигаретах с зажигалкой и, недолго думая, достал пачку из кармана. Достал зажигалку, вынул одну сигарету, поджег, закурил. Впервые, наверное, за долгое время. Акутагава редко курил из-за плеврита. Почти никогда. Но сегодня он почему-то ощущал себя мерзко, примерно так же, как тогда, в Чикаго, только еще мерзче, потому что ему казалось, что кто-то опустошил его, за раз выпив все соки и истощив весь запас сил. А еще Акутагава как будто разуверился в собственной способности. Да, он умел убивать, но ради чего он убивал? Ради признания Дазая, что ли? Что ж, разве не было у него, Рюноске, собственной гордости, чтобы посвятить свою жизнь одному какому-то задохлому человеку из Агентства, предателю, переметнувшемуся вдруг на сторону добра, который, между тем, бесконечно его, Акутагаву, ненавидел? Да и сам Акутагава ненавидел Дазая до дрожи. Да, Рюноске был грозой мафии, но что давало ему его положение? Слова Ремарка, сказанные им когда-то, запоздало достигли его понимания, и Акутагава внезапно осознал, что не имеет совершенно никакого смысла в своей жизни. Ну да, хочет убить Накаджиму и вообще как можно больше людей. А толку-то от этого? Вот если бы с ним была Хигучи, толк бы наверняка появился…   И все-таки, Хигучи не было.   Акутагава сидел на лавке, и курил, и смотрел на закат. Выкурив одну сигарету, взялся за вторую. И чем темнее становилось на улице, чем ярче загорались огни над водой, тем больше мрачнело лицо мафиози на скамейке в Дайсан-парке, тем больнее жгло что-то неведомое у него под ребрами. Раздавался шум машин на парковке, и плеск волн у набережной, и одинокие крики чаек. Пахло куревом и сыростью воды. А потом Акутагава услышал шаги. Насторожился, даже с какой-то легкой надеждой повернул голову, — и тут же с разочарованием посмотрел на залив. К скамейке шел Тачихара.   «Черные Ящерицы» вместе с Хироцу вернулись в Йокогаму вчерашним вечером, и с Гин Акутагава так и не пересекся. Он надеялся, что она все-таки снизойдет до того, чтобы поблагодарить старшего брата за материальную помощь и вернуть ему хотя бы малейшую часть долга. А еще в знак признательности к Хигучи предположить, где бы она могла находиться. Но сейчас к Рюноске почему-то шел Тачихара, и Акутагава был почти исполнен уверенности — Мичидзо заявился требовать либо денег, либо позволения перекинуть миссию.   Тачихара выглядел неизменно себе: на нем была надета короткая зеленая куртка, отороченная мехом, а на нос налеплен пластырь; короткие рыжие волосы торчали во все стороны, как иглы у ежа. Акутагава выкурил вторую сигарету и взялся за третью. Лейтенант «Черных Ящериц» подошел к лавке и сел на почтительном расстоянии от эспера, подложив руки под затылок.    — Привет, Акутагава-сан, — поздоровался он.    — Ну привет, — сквозь сжимающие сигарету зубы отозвался Акутагава. На Мичидзо он даже не посмотрел. — Чего пришел?   Тачихара тут же опустил руки и уперся ими в скамейку. Выглядел он немного взволнованным.    — Тут, в общем, такое дело… — начал он и замялся, ненадолго замолчав. Акутагава, настороженный молчанием, наконец, повернул к нему бесстрастное лицо. — Короче, мы с Гин решили пожениться.   Наверное, в любое другое время Акутагава бы точно удивился, но не сейчас, когда прошел через такое, что Тачихаре и не снилось. Поэтому он просто криво усмехнулся, все еще ощущая себя так, точно оказался в каком-то цирке, где у всех что-то происходит, а он, Акутагава, стоит посередь всей этой неразберихи и безрезультатно пытается найти Хигучи, а вместе с ней и проблески разума в этом городе. Одного Акутагава не понимал. Всю свою сознательную жизнь он привык думать, что Гин с Тачихарой враждовали, едва познакомившись.    — Вы же друг друга ненавидите, — сказал он и достал сигарету изо рта, выпустив в воздух облачко серого дыма. Слабо потянуло ментолом.    — Ага, — согласился Мичидзо.    — Постоянно грызетесь между собой.    — Ага, — вновь согласился Тачихара.    — Хотите убить друг друга.   Лейтенант согласно повел головой.    — Да, бывает, — подтвердил он.   Акутагава посмотрел на него в безнадежном непонимании.    — Почему тогда решили пожениться?   Тачихара смущенно отвел глаза. Потом почесал затылок, примерно так же, как Ацуши перед тем, как сморозить очередную наивняцкую глупость.    — Ну… Нравится она мне, — как-то стесненно, будто нехотя произнес, наконец, лейтенант. Акутагава фыркнул. Нравится… Весомый аргумент.    — А сама Гин что думает? — спросил Рюноске.    — Ничего она не думает. Она меня к тебе и отправила.    — Вот как. И зачем?    — Получить это, как его… — Тачихара наморщил лоб, пытаясь вспомнить забытое слово. Он, в отличие от Гин, склонностью к острым словечкам не страдал, и язвительные ответы давались ему с трудом. Как и вообще любые ответы, наверное. Не любил Мичидзо попусту языком чесать. Он, как и Гин, был человеком дела, — а, благословение.   Акутагава приподнял брови.    — Благословение?..    — Ну да. Я целый день тебя ради него искал. Весь город обошел…   Акутагава вновь вложил сигарету в зубы. Ну конечно, а персонально Гин он встретит, видимо, больше уже никогда. Вот что делает с людьми неблагодарность. Первый раз за всю историю служения в мафии Акутагава, подобно Накаджиме, чувствовал сильное желание восстановить справедливость, но не мог. Он же служил в мафии.    — Да женитесь, мне-то что, — буркнул Рюноске.   Мичидзо простодушно просиял.    — Благословляешь?    — Угу.    — Спасибо, Акутагава-сан!   Тачихара поднялся и вместо поклона взмахнул рукой у лба, после чего клацнул зубами в довольном оскале. Он любил выглядеть одновременно грозным и радостным. Он вообще всегда любил выглядеть грозным. Даже когда прощался. Акутагава кивнул ему вслед. Лавочка рядом с ним снова опустела.   Он вновь думал о Хигучи. О Накаджиме. Опять о Хигучи. О Накаджиме. Потом о сестре с Тачихарой. Вот как, оказывается, может повернуться жизнь, и люди, всегда создававшие о себе впечатление заклятых врагов, неожиданно сошлись и даже решили пожениться. Бывает же такое. Он, Акутагава, никогда не позволит себе отступиться от своих принципов. Накаджима всегда будет ему врагом, которого он когда-нибудь убьет. Убьет, когда разлюбит Хигучи. Но была ли Хигучи на самом деле причиной, по которой он не хотел пока что его убивать? Кто знает. Даже Акутагава не знал. Он сидел и курил. А потом в памяти всплыл один невзрачный эпизод из его жизни.  

~

— Ужасно. Просто отвратительно!   Дождь барабанил по лужам на асфальте. По одной из узких, неприглядных улочек Фуджимико вдоль мрачных серых гаражных зданий перемещались две темные фигуры, силуэты которых расплывались в сплошной стене падающей воды. С востока дул пронизывающий ветер, и даже длинные плащи не спасали от него: холод пробирал до костей.    — Просто уму непостижимо.   Около вывески Сантоку идущие свернули за угол и побрели далее под деревьями, впрочем, нисколько не закрывающими от летящих с неба капель. Один из них — это был мужчина — то и дело убирал налипшие волосы с повязки на правом глазе и беспрестанно ворчал, крайне недовольно глядя перед собой и даже не оборачиваясь в сторону своего спутника. Спутник шел, чуть отставая, и угрюмо смотрел под ноги. Он выглядел несколько моложавее и время от времени покашливал, равнодушно слушая возмущения товарища. Сырость опостылела до зубовного скрежета.    — Цель миссии — захватить заложника. Это ж надо было так ухитриться и этого заложника укокошить!   Двое дошли до перекрестка и остановились. Мокрая и гладкая от воды улица была пуста, но они все равно терпеливо ждали зеленого света на светофоре. Пока они стояли, Дазай молчал. Ему отчаянно хотелось курить, зубы буквально сводило, и не только от холода. Он повернулся к Акутагаве. Тот невидяще смотрел на противоположную сторону дороги, пряча нос в поднятом вороте плаща.    — Ты хоть понимаешь, что в штабе из тебя ливерную колбасу за это могли сделать? — спросил Дазай, хмурясь. Акутагава молчал. — Радуйся, что не я руководил операцией, тогда бы ты из карцера месяц точно не показывался. Хотя неизвестно еще, что скажет Хироцу-сан.   Акутагава молчал. Легкие щемило снаружи, как будто ребра вдруг сжались под давлением, и беспрерывно першило горло.   Красный свет, наконец, сменился. Мафиози пошли через залитую дорогу, шлепая по лужам.    — Я все же надеюсь, что и Рьюро не будет к тебе снисходителен. Ты здорово просчитался, парень, — говорил Дазай, шагая чуть впереди. На своего подопечного он уже не смотрел и то и дело клацал зубами то ли от холода, то ли от негодования. То ли от охоты покурить.   Они шли вдоль жилого здания с высокими каменными балконами на верхних этажах. Внизу располагался какой-то магазинчик, закрытый в это воскресное утро. Вокруг не было ни души: непогода загнала всех жителей города под крыши домов. Эти двое не могли похвастаться своим домом; потому и брели под дождем в одиночестве, никем не преследуемые и никому не нужные.   За магазинчиком последовали еще одна пристройка и кусты акации неподалеку. Затем их сменила новая многоэтажка. Дазай сердито хлопал себя по карманам. Сигареты, кажется, промокли. Теперь они отсыреют, и их уже ничего не спасет. Помимо этого, он досадовал на неудавшуюся миссию. Вчера Осаму не спал всю ночь, выжидая удобный момент для захвата того убитого парня. Потом передал всю информацию Хироцу, курировавшему Акутагаву на время задания. А на утро явился ко времени икс, чтобы под прикрытием понаблюдать, как справляется с поручением его кохай. И чтобы в очередной раз, видимо, в нем разочароваться. После провала Хироцу велел им ждать в штаб-квартире. Теперь Дазай и Акутагава шли туда окольными путями, заметая следы под дождем. И Дазай был весьма рассержен тем, что все его полуночные труды отправились коту под хвост из-за одного одержимого убийствами эспера, вечно стремящегося разорвать всех и вся в клочья своим Рашомоном. Однако Осаму все-таки не выспался, потому и раздражение свое выказывал по мере оставшихся сил. Акутагава слушал его, но на ус не мотал, лишь мечтая о том, когда же все это закончится. Он терпеть не мог, когда его журили, ибо считал это бессмысленным. К тому же, плохая погода гадко действовала на его самочувствие. В холоде симптомы плеврита обострялись в разы.   Так и оказалось. Акутагава остановился, чтобы прокашляться. В боку отчетливо ощущалась ноющая боль. Рюноске знал этот кашель: он схватывал его, до рези в мышцах сдавливая грудную клетку. Становилось тяжело дышать. Два судорожных вздоха, — и новая волна. Акутагава оперся рукой о стену близстоящего здания. Хреново. Ему казалось, будто он наглотался воды, и она залила легкие, и при этом совершенно нельзя было от неё избавиться. Из-за сырости его начал пробивать озноб.   Дазай, которого не на шутку бесили эти лающие звуки кашля, сделал несколько шагов вперед, раздраженно морща лоб, но, не слыша их приближения, тоже замер и развернулся. Акутагава, склонившись, стоял у стены и почти без остановок кашлял в кулак, с хрипами втягивая стылый воздух. Он задыхался. Дазай смотрел на него несколько секунд, а после неожиданно рявкнул:    — Шевелись быстрее. Я не потащу тебя до штаба, если из-за приступа ты хлопнешься в обморок прямо здесь.   Акутагава кашлянул еще пару раз и затих, не позволяя себе отдышаться. Так хотя бы першение ненадолго проходило. В его темных, безучастных ко всему глазах читалась невыразимая усталость. Лицо Дазая исказила гримаса ярости. Он в два шага оказался прямо перед кохаем и схватил его за шкирку, заставляя выпрямиться.    — Ты слышишь меня?! Не смей падать, я сказал!   Акутагава отрешенно смотрел сквозь него. Потом его рассеянному взгляду снова вернулась ясность. Он поднял голову, фыркнул и освободился из хватки Дазая. Затем опять закашлялся, согнувшись пополам. Осаму скрестил руки, презрительно глядя на Акутагаву сверху вниз. Наконец, приступ отпустил его. Рюноске встал во весь рост, вытирая рот рукавом. Под ребрами все еще что-то адски жгло, но он хотя бы смог выровнять дыхание. Можно было идти дальше.    — Мне уже лучше, — процедил Акутагава, зло буравя семпая глазами.   Дазай устало помотал головой, после чего продолжил свой путь. Акутагава побрел вдоль улицы следом за ним, сильнее кутаясь в плащ от пронизывающего ветра. Намокшие белые волосы лезли ему в лицо. Дазай надеялся, что его рыжий напарник пока не присвоил себе сигарет, которые остались в кабинете. Акутагава надеялся, что дома будет чувствовать себя легче.   Дома, однако же, легче не стало.   Вопреки злорадству Дазая Хироцу не стал мучать Акутагаву месячным пребыванием в карцере. Он просто и ясно дал ему понять, что, если тот ошибется еще раз, станет внеочередной жертвой спецотряда мафии. «Мне ничего не стоит натравить на тебя твою же сестру, — сказал Рьюро, затягиваясь сигаретой, — а в плане убийств она не намного от тебя отстает». Настоящее наказание, однако, обещалось войти в силу к следующей неделе — на этой у большинства отрядов планировалось слишком много работы, нужны были свободные руки и пушки. Акутагава кивнул, молчаливо радуясь, что пока свободен и может без сил упасть на футон у себя в комнате, потому что обострившиеся вдруг симптомы болезни пробрали его до мозга костей.   Акутагава лежал на футоне в своей каморке на первом этаже и стеклянными глазами глядел в стену перед собой, лихорадочно сгибая и разгибая пальцы на руках. Его истощенное припадками тело поминутно сотрясал прерывистый кашель. Акутагава уже устал кашлять и поэтому давно силился хотя бы ненадолго заснуть, но в легких то и дело поднималась жгучая волна боли, не дающая сомкнуть глаз ни на секунду. Он пытался успокоиться, прислушиваясь к шуму дождя на улице, но не слышал его из-за собственного кашля. Жар в груди понемногу разрастался; Акутагава мерз, ежился под одеялом и снова заходился кашлем. Он терял сознание уже два раза и готов был сделать это и в третий раз, если бы не Хигучи, постоянно возвращающая его в чувство нашатырем.   Хигучи пребывала рядом с Акутагавой с тех самых пор, как он вернулся в штаб с неудачной миссии. Её сильно тревожило его неважное состояние. Прошло уже несколько часов, а облегчение так и не наступило. Наоборот, казалось, кашель все глубже и глубже вгрызался в грудную клетку, сжимая её, словно железными путами. Хигучи чувствовала, как к ней подступает паника, но старалась сдерживать себя молчанием. Проблема заключалась еще и в том, что частная клиника, сотрудничающая с Портовой мафией, сейчас проходила аккредитацию, и вызвать врача оттуда было проблематично. К тому же, Акутагава решительно этому противился, однако Хигучи понимала: ему срочно требовалась помощь извне, и приступ не пройдет сам, хотя Рюноске упрямо не желал этого признавать.    — Господин Акутагава, вы крайне нехорошо себя чувствуете, — взывала Хигучи командира к разуму. — Позвольте мне сходить за врачом.   Тот бубнил что-то неразборчивое, кашлял и отворачивался к стене. Тогда Ичиё предлагала помощь более настойчиво; Акутагава терял терпение, привставал на постели и, собирая остатки сил, вымученно огрызался:    — Отстань от меня, мне не нужны никакие врачи. Они ничего не сделают, — и снова заходился кашлем. Хигучи, наблюдая с искренней жалостью, как мучается семпай, доказывала обратное.    — Это не так! Врач точно знает, что должно вам помочь.   Прокашлявшись, Акутагава со злой горечью говорил:    — Точно знает, да? Он опять пропишет мне те галлюциногенные таблетки от кашля и заставит их пить по три раза в день. Твои врачи и понятия не имеют о том, что мои приступы… — кашель снова прерывал его речь, — кха, мои приступы… что все это из-за лёгких… из-за воспаления в оболочке… кха, бронхи здесь ни при чем…   Хигучи слушала с участием, хотя и не до конца понимала, о чем говорит господин. Ей действительно хотелось ему верить, но и сидеть без действия, глядя, как он страдает от болезни, не доставляло Хигучи удовольствия. Она всей душой желала бы помочь ему, однако Акутагава был точно так же тверд и верен своим принципам, нарушать которые ей воспрещалось. Поэтому она сидела смирно, не решаясь перечить командиру ни звуком, ни движением до тех пор, пока он попросту не прогонял её сам. И даже тогда, немного послонявшись по коридору первого этажа, Хигучи все равно возвращалась к нему в комнату.   Акутагава наотрез отказывался принимать какую бы то ни было помощь или лекарства, кроме, разве что, пиалы с чаем, который Ичиё заваривала уже не один раз. Чай немного облегчал кашель, однако на примере Акутагавы этого совершенно не было видно. Сверх того, семпай категорически не желал обращаться ни к Коё, ни к Хироцу, ни к еще кому-либо из вышестоящих Глав, и, казалось, напрочь забыл о печальном исходе недавней операции. Последнее уж особенно не было похоже на Акутагаву. Обычно срыв миссии оставлял глубокий отпечаток на его восприятии, вынуждал погружаться в разъедающие память мысли и докапываться до причин провала. Теперь же в перерывах между кашлем он выглядел совершенно отрешенным, сонно смотрел в никуда и на вопросы Хигучи, если она спрашивала о его самочувствии, отвечал односложно и с паузой, будто не слышал её с первого раза. Это-то состояние и волновало Ичиё; она знала, что в нем он был близок к тому, чтобы потерять сознание, чего она при любых условиях не имела права допустить.   Акутагаве нельзя было терять сознания. Его от природы хилый организм, в стократ ослабленный плевритом, был подвержен этому явлению очень часто. Из-за хронического воспаления в оболочке легких кровоток в шейных венах усиливался, и они начинали выпирать до такой степени, что можно было заметить их без особых усилий. По этой причине к мозгу поступало недостаточно кислорода. Пока Акутагава был в сознании, он частично контролировал дыхание, и кровь относительно им насыщалась. Когда мозг отключался, Рюноске каждую секунду мог задохнуться или получить внутреннее кровоизлияние, а это с большой вероятностью привело бы его к гибели. Хотя риск упасть в обморок во время приступа был высок (излишняя жидкость в плевре мешала оттоку крови в мозг), Акутагава должен был сохранить себя в здравом уме и трезвой памяти. Он и старался, но болезненная слабость брала свое.   Сейчас Хигучи в его комнате не было. По меньшей мере до её прихода, но он обязан был остаться в сознании несмотря на то, что сам не давал себе в этом отчета. А Хигучи в это время с ног сбилась, разыскивая хоть что-то, могущее немного улучшить ситуацию. Она не знала, что именно ищет, ей просто нужна была какая-то подсказка, ориентир, а еще лучше — совет от умудренного опытом старшего товарища. Куда идти, что делать, как облегчить состояние Акутагавы, она не имела ни малейшего понятия, и потому в неистовом смятении бежала по бесконечному хитросплетению коридоров штаб-квартиры. Немногословные кобун, встречавшиеся ей по пути, равнодушно проходили мимо, в лучшем случае иногда кланялись, отдавая честь перед представителем более высокого чина. Тогда Хигучи начинала их расспрашивать, но не получала в ответ ничего, кроме недоумевающих взглядов и разведенных в растерянности рук. В отчаянии она неслась дальше, и раз за разом эти действия повторялись, и тихий, неощутимый ужас в ней все нарастал, поднимаясь с глубин сознания.   Коё оказалась занята в своем кабинете — подписывала рекомендации рядовым; Хироцу и «Черных Ящериц» Мори недавно отправил на очередную вылазку. Остальных Глав было днем с огнем не сыскать: все они либо выполняли работу на дальних точках, либо мотались не пойми где в свободе отпускных. Хигучи шла по первому этажу, уткнув безнадежный взгляд в металлический пол, и стук её каблуков одиноко разносился по пустому коридору. Она возвращалась к господину ни с чем, хотя он её, в общем-то, ни о чем и не просил. Ичиё просто хотела по-человечески ему помочь, помочь потому, что любой мог оказаться в подобной ситуации; сострадание взыграло в ней, и привязанность к командиру призывала сделать все возможное для того, чтобы ему стало лучше. К сожалению, ничего возможного сделать было нельзя, и это чрезвычайно удручало.   Неожиданно звуки шагов раздвоились. Хигучи резко подняла голову. Здесь был кто-то помимо неё. Не доходя до двери в комнату командира, девушка остановилась и внимательнее вгляделась в полумрак плохо освещенного коридора, обитого железом. От одной из стен отделилась тень и направилась к Ичиё. Позже Хигучи узнала её обладателя.    — Д-дазай-сан?   У самого лица Осаму блеснул неяркий огонек. Потянуло зловонием сигаретного дыма. Дазай встал напротив Хигучи и сделал затяжку. Ичиё смотрела на него снизу вверх с извечным почтением, но умом не понимала, чего эспер такого уровня, как он, забыл на нижних этажах штаба.   Закурив, Дазай отвел руку и ногтем отряхнул пепел с сигареты. Он выглядел неизменным себе — длинное черное пальто висело на плечах, на предплечьях и шее белели заметные в сумраке бинты. Свободную руку Дазай держал в кармане.    — Как он? — спросил Осаму, кивнув в сторону двери. Хигучи машинально повернула голову. Потом посмотрела на эспера.    — Плохо. Температура держится; приступы. Дважды терял сознание. Я хотела сбить жар, но Акутагава-семпай ничего не принимает, кроме чая, а чай ему не помогает, — тут голос её дрогнул. — Я не знаю, что делать, Дазай-сан. Я боюсь вызывать врачей, потому что он против и, если они появятся, может атаковать…   Дазай равнодушно поднес сигарету ко рту. Потом достал руку из кармана. Под пальто что-то блеснуло в тусклом свете, а после Хигучи увидела, что Осаму протягивает ей небольшую прозрачную банку. На дне её лежало несколько таблеток.    — Это макролиды, — пояснил Дазай. — Антибиотики. Сильнодействующее средство. Одной таблетки достаточно на целый день. Возьми и передай ему, — Хигучи послушно взяла банку в руки. В её глазах мелькнула слабая надежда. — Он должен встать на ноги до следующего утра. Я просматривал списки миссий, у вас завтра важный рейд. Завалите и его — поплатитесь своими головами.   С этими словами Осаму снова зажал сигарету двумя пальцами и, не торопясь, побрел прочь, оставляя за собой дымный шлейф. Хигучи повернулась и с благоговением посмотрела ему вслед. Темное пальто, закрывающее спину мафиози, делало его практически незаметным в полумраке коридора.    — С-спасибо, — опомнившись, крикнула Ичиё, но ответом ей послужила лишь тишина, нарушаемая звуками удаляющихся шагов.   Когда Хигучи вернулась к командиру, он все еще лежал лицом к стене. По стеклу маленького решетчатого окна под потолком барабанил дождь. Акутагава не кашлял. И не шевелился.    — Акутагава-семпай? Акутагава-семпай, вы слышите меня?!   Хигучи молниеносно схватила со стола склянку с нашатырным спиртом и, на ходу вынув пробку зубами, села на колени перед командиром. Хриплых вздохов больше не было слышно. Акутагава, казалось, совсем не дышал. Хигучи осторожно перевернула семпая на спину и, чуть приподняв голову, поднесла склянку к его носу. К счастью, резкий запах спиртовых паров привел Рюноске в чувство. Вдохнув, он поморщился и открыл глаза. Горло снова сдавило предательское першение. Хигучи убрала нашатырь. Акутагава склонился над футоном, одной рукой обхватив себя за живот, и громко кашлял, до боли напрягая утомленные приступами мышцы, до тошноты выворачивая глотку.   Вскоре его отпустило. Акутагава поудобнее уселся на футоне, подвернув под себя ноги, и с шумом втянул в себя воздух. Легкие горели огнем, и сам он чувствовал себя так, словно его только что пропустили через конвейерную печь. Хигучи, которая, на минуточку, вернула его в сознание, он заметил только сейчас и сурово нахмурился.    — Господин Акутагава, у меня есть то, что вам поможет, — Ичиё, которая хоть и сжалась в комок от страха и трепета под сердитым взглядом семпая, решительно достала поданную Дазаем банку и показала её Акутагаве. Тот едко прищурился.    — Что это? — спросил он.    — Антибиотики.    — Кто дал их тебе?    — Господин Акутагава, они очень действенные. Одной таблетки хватит, чтобы…    — Я спросил, кто дал их тебе?! — лежащий неподалеку черный плащ за секунды разросся в гигантские шипы, и один из них стремительно пригвоздил Хигучи спиной к стене напротив Акутагавы. Она охнула от удара и напряглась, задрав голову. Лезвие Рашомона пронзило насквозь воротник её пиджака в опасной близости от шеи. Теперь Хигучи кожей чувствовала этот демонический холод и капли теплой крови на месте пореза и боялась пошевелиться. Акутагава грозно глядел на неё исподлобья и попеременно кашлял — атака способностью сильнее, чем что-либо, досаждала его слабой грудной клетке. Как бы то ни было, Хигучи знала, что даже болезнь — не повод думать, что Акутагава не способен более использовать Рашомон. Как раз-таки наоборот, немощность вгоняла его в бесконтрольный страх показать бессилие, и именно поэтому, находясь в подобном состоянии, семпай мог напасть с куда большей вероятностью, нежели будучи здоровым. Другое дело — он не всегда понимал, во что могут обойтись ему эти атаки.   Хигучи привстала на носочки, пытаясь отстранить иглу Рашомона как можно дальше от себя. Акутагава смотрел на неё все так же свирепо.    — Я жду.   Демоническая стрела держала её крепко, никаким образом не позволяя отлепиться от стены.    — Дазай-сан… дал мне… эти таблетки, — выдавила Хигучи, глядя в потолок. Она ожидала нового удара в любую секунду. Лицо Акутагавы помрачнело еще больше.    — Дазай?    — Так точно…   Рашомон бесшумно отделился от стены и из иглы стал медленно возвращаться в свою прежнюю форму. Хигучи облегченно выдохнула. Смертельная опасность миновала.    — Дазай хочет, чтобы я принял это? — Акутагава указал на банку рядом с футоном.   Хигучи сложила ладони вместе и склонила голову, не решаясь подойти ближе.    — Да, господин.   Акутагава медленно поднялся на ноги. Синее нэмаки свободно висело на его щуплом теле, подчеркивая нездоровую худобу. Хигучи напряженно следила за командиром. Что-то подсказывало ей, близится неладное.    — Дазай ненавидит меня. Он наслаждается каждым моим появлением в карцере и был бы рад, окажись я там пожизненно. Больше, чем о самоубийстве, этот урод мечтает лишь о моей смерти.    — Это вовсе не так… — осмелилась было не согласиться Хигучи, и очень зря. Рашомон, почти вернувшийся в плащ, в одно мгновение принял вид хлыста и ударил её по лицу, сбив с ног.    — Ты еще смеешь мне возражать? — Акутагава закашлялся, но глаза его, покрасневшие от недуга, метали молнии.   Хигучи неловко поднялась на четвереньки и невидяще посмотрела в пол. С левой щеки медленно стекала кровь, падая ровно посередине между ладоней.    — Нет, господин, — прошептала она.   Акутагава закрыл рот рукой и отвернулся. Опять становилось тяжело дышать. Призыв Рашомона забирал много энергии.    — Дазаю нельзя верить. Нам ли не знать, какие легенды ходят в мафии о его пронырстве… От Дазая нельзя ждать помощи. И если он передал тебе какие-то таблетки, разве сможет кто-то поручиться за то, что они не отравлены?    — Но Дазай… Дазай-сан знает о завтрашнем рейде. Он знает, что мы должны быть там, — еле слышно отозвалась Хигучи с пола, и Акутагава еще раз нахмурился, даже не глядя на неё.    — Этого не может быть, — наконец, сказал он. — У Дазая нет причин беспокоиться о наших шкурах.    — Дазай-сан сам сказал мне…    — Ты врешь! — Акутагава живо развернулся, на мгновение даже забыв о боли в груди. Рашомон вихрем обогнул его и устремился к Хигучи. Та и пискнуть не успела, как её снова прибило к стене, только на этот раз демон кольцом обвился вокруг шеи, заставляя судорожно вцепляться в него руками, чтобы не задохнуться. — Дазай ненавидит меня… презирает меня… Он бы с радостью покончил со мной, и если ты этого не понимаешь, значит, недостойна быть у меня в подчинении!   Хигучи захрипела, чувствуя, как кольцо вокруг шеи сужается, и инстинктивно забилась, сильнее царапая его пальцами.    — Дазай желает сжить меня со света, потому что видит во мне конкурента, — процедил Акутагава. — Он, как и многие здесь, боится моей силы… и хочет уничтожить меня под любым предлогом… Я не приму от него никаких подачек! Мне еще дорога собственная жизнь.   Нападение завершилось так же внезапно, как и началось. У Хигучи почти все померкло перед глазами, когда тяжесть, стискивающая горло, отступила, и Ичиё, хрипя, упала на колени, в животном страхе закрыв шею руками. В её глазах плескался предсмертный ужас. Акутагава смотрел на подчиненную с холодным равнодушием убийцы. Ему было плевать, что она только что испытала по его воле. Он вообще отличался наплевательским отношением к чужим мукам. Пережить свои было ему себе дороже.    — Забирай свои таблетки, — сказал он чуть погодя и опять зашелся кашлем, — кха, забирай их и проваливай.   Хигучи поднялась с колен и бессознательно вытерла рассеченную щеку от крови. Она смотрела на командира в бессильном отчаянии, ведь прекрасно представляла себе, какую ужасную ошибку тот совершает. А что было еще хуже, — ничего не могла изменить. Его слово давно стало для неё законом.    — Слушаюсь, — произнесла Хигучи упавшим голосом. Потом на трясущихся ногах подошла к краю футона, чтобы забрать банку.   Акутагава молчал, сдвинув брови к переносице. Рашомон отправился обратно в плащ, хотя ментальная связь с ним все еще напоминала о себе пульсированием в висках. Акутагаве было тяжело; он осознал вдруг, что несколько переусердствовал со способностью и из-за этого часто и прерывисто дышал. В горле пересохло, и казалось, будто что-то царапает кожу изнутри. Едва Хигучи развернулась, чтобы уйти, Акутагава неожиданно дернулся и отшагнул назад. Тело снова сотряс приступ. Ичиё остановилась на месте, с беспокойством глядя на господина. Тот несколько раз надрывно кашлянул в ладонь и замер, широко распахнув глаза. Спазмы отдавались жгучей болью где-то глубоко под ребрами. Он посмотрел на руку. На ней красными пятнами блестела свежая кровь. Акутагава понял, что опять задыхается. Ноги подогнулись сами собой, и, перехватив полный отчаяния взгляд Хигучи, мафиози рухнул на футон.   Ичиё вскрикнула и метнулась к нему, напрочь забыв о банке и велении уйти. К счастью, Акутагава был еще в сознании. Воздух вырывался из него со страшными хрипами. Хигучи прислонила семпая к стене и подложила одеяло под ноги, чтобы они были согнуты. Акутагава кашлял кровью уже почти без остановок, и при каждом вдохе грудь как будто что-то раздирало на мельчайшие куски. «Старые раны открылись», — со страхом подумала Хигучи. Должно быть, всему виной был Рашомон, которого Рюноске призывал сегодня слишком часто для своего неважного состояния. Голодный демон требовал огромной энергии для атак, и зачастую энергию эту восполняло физическое самочувствие Акутагавы. Из-за болезни её не хватило, и способность истерзала хозяина изнутри, разбередив травмы, полученные когда-то при переломе ребер.   Хигучи находилась в шаге от паники. Она терпеливо ждала, когда закончится припадок, и носовым платком помогала вытирать командиру кровь со рта. От слабости тот побледнел до того, что стал едва ли не синюшным; взъерошенные волосы торчали вихрами, на лбу выступила испарина. Черные глаза, казалось, совсем потеряли блеск и приобрели какой-то тусклый матовый оттенок. На побелевшем лице они выглядели жутко, делая Акутагаву похожим на бездушную куклу. Может, он и был таким, но в метафорическом смысле, а в реальности картина оказалась куда более устрашающей.   А потом все исчезло в один миг. И футон, и кровь, и Хигучи. Шаги, хлопок дверьми, и — чернота вокруг. Затем — тишина, со всех сторон сдавливающая безмолвием. Акутагава открыл глаза. Дышалось свободно. Над собой он увидел потолок и белые стены. Пошевелился. Сообразил, что лежит на кушетке в больничной палате. Осторожно привстал и нечаянно задел локтем какую-то пластиковую трубку. С недоумением посмотрел, откуда трубка брала начало, и осознал, что она, оказывается, торчала из бинта в его правом боку и вела куда-то вниз, к емкости, откуда по ней капля за каплей вытекали кровь и плевральная жидкость. После поднял голову и заметил Хигучи. Она сидела на стуле возле кушетки, понуро свесив голову; на расцарапанной щеке белел свежий пластырь. Хигучи непроизвольно мяла в пальцах платок. С одной стороны на нем были красные следы.    — Что… случилось? — подал голос Акутагава. С непривычки голос звучал с хрипотцой, однако легкие больше ничего не сдавливало. Сам Рюноске даже поразился тому, насколько ему стало легче, хотя и катетер с трубкой в ране неприятно зудели под ребром.    — Господин Акутагава, — Хигучи посмотрела на семпая и устало улыбнулась. — Вам лучше?    — Намного, — с изумлением подтвердил Акутагава. — Что, все-таки, со мной случилось?   Хигучи встала и поставила стул ближе к кушетке. Рюноске без особого восторга отметил про себя, что за это время у неё появились круги под глазами, да и вообще выглядела подчиненная так, словно провела неделю без сна. Хотя, может, так оно и было.    — Произошло кровоизлияние в легкие, — объяснила Хигучи. — Кровь попала под оболочку, и нужно было удалить её вместе с излишками другой жидкости. Этой ночью вам сделали операцию. Теперь все будет хорошо.   Акутагава слушал с недоверием. Насчет последнего он был совершенно не уверен.    — И сколько мне еще нужно будет ходить с этой… бандурой? — спросил он, указывая на трубку. Хигучи пожала плечами.    — Пока не снимут катетер. Большую часть крови выкачали, однако остатки будут еще какое-то время скапливаться и вытекать в бутылку. Немного позже вам поставят капельницу.   Акутагава раздраженно цокнул языком. «Замечательно».    — Ах да, я забыла сказать, — Хигучи встрепенулась и достала банку с антибиотиками, ту самую, которую командир так яро отказывался принимать. Потом поставила её на тумбочку у изголовья койки. — Врачи диагностировали вам инфекционный плеврит. Осложнения не ожидаются, и лечить надо медикаментозно. Теперь самое страшное позади.    — Ты хочешь, чтобы я… выпил эти таблетки?   Хигучи смущенно заправила выбившиеся из пучка светлые волосы за ухо.    — Я поговорила с врачом, и оказалось, что Дазай-сан недавно сам приходил к нему и спрашивал антибактериальные препараты. Наверное, знал о вашем плохом самочувствии.    — По-твоему, он не пытался меня убить?    — Думаю, нет… — Хигучи уперлась кулаками в колени. Она испугалась вдруг, что господин разозлится на неё из-за подобной самоуверенности. Но Акутагава подозрительно долго молчал. Потом глубоко вздохнул, с наслаждением расправляя освобожденные от тяжести легкие. Хигучи подняла голову. Глазам Акутагавы вернулся их прежний блеск. Теперь командир выглядел намного лучше, и это не могло не радовать Ичиё, хотя сама она зверски устала, проведя целую бессонную ночь.   Они немного посидели в тишине. Потом Хигучи неожиданно сказала:    — Хироцу-сан передавал с утра, что с понедельника направит меня в карцер.   Акутагава нахмурился.    — В карцер? За что?   Хигучи еще раз пожала плечами.    — Вы не попадаете на сегодняшний рейд, однако из-за операции вам следует оставаться в палате. А кто-то должен нести ответ перед Мори-саном. Без руководителя миссия, которая не состоится, — проваленная миссия.    — Вот как. Решила взять мою вину на себя?    — Здесь нет вашей вины. Я добровольно отказалась идти на рейд одна.    — Почему же?   Хигучи в смущении смотрела на пол.    — Не уверена, что смогу командовать целым отрядом…   Акутагава усмехнулся. В общем-то, в этом была доля правды.    — В карцер с понедельника… — задумчиво пробормотал он. Только сейчас Рюноске вспомнил вдруг, что Хигучи ни разу в жизни еще там не была. Он повернулся к ней. — Боишься?   Ичиё слабо улыбнулась.    — Немножко.    — Не бойся. На самом деле, там нет ничего страшного. Только грязно и воняет помоями, — не самые лучшие слова поддержки, но для такой, как Хигучи, сойдет.   Девушка засмеялась. Сейчас она не хотела думать о предстоящей участи, но неуклюжие попытки семпая подбодрить её подняли ей настроение. Хигучи даже забыла об усталости и ночи без сна. Акутагава никогда не был к ней настолько благосклонен, чтобы снизойти до желания успокоить. Наверное, этому стоило хоть немного радоваться.   Прошло еще несколько минут в молчании. Затем Хигучи медленно поднялась со стула и вновь отодвинула его к стене. Акутагава настороженно следил за ней.    — Уже уходишь?   Ичиё неловко обернулась. Виноватая улыбка на мгновение осветила её лицо.    — Да, я пойду, пожалуй. Немного посплю перед тем, как за мной придут. Отдыхайте, господин Акутагава. Вам нужны силы, чтобы выздороветь.   Она уже обошла кушетку и стояла почти у самых дверей, когда Акутагава её окликнул.    — Хигучи, подожди!   Ичиё с готовностью остановилась и вопросительно посмотрела на семпая. Он опять хмурился и в эти секунды больше походил на обиженного маленького ребенка, нежели на смертоносного убийцу.    — Подойди сюда, — приказал Акутагава. Хигучи покорно приблизилась. — Сядь, — она села на кушетку у него в ногах.   Тогда Рюноске взял с пола емкость с трубкой и поставил ближе к тому краю койки, где сидела Хигучи. Потом вывернул одеяло, зачем-то накрыв им подушку, и улегся, устроив голову у подчиненной на коленях. Та удивленно смотрела на господина, подняв руки, чтобы его ненароком не задеть, и до последнего не решалась пошевелиться.    — Акутагава-семпай?.. — непонимающе спросила она. Тот усталым жестом велел ей расслабиться, опустив руки на кровать. Хигучи добросовестно подчинилась.   Акутагава лежал почти без движения, и голова его после перенесенной операции из-за небольшой температуры казалась чуть теплее, чем окружающий воздух. Хигучи не знала, что хотел сказать этим Акутагава. Может быть, таким образом он выражал благодарность за проведенную над его койкой бессонную ночь? А может, приносил своеобразные извинения за то, что не поверил Ичиё, когда та предложила ему лекарство? Или Акутагава просто устал и не желал коротать время после операции в одиночестве? Кто знает. Для Хигучи все это не имело никакого значения.   Она ласково перебирала пальцами белоснежные пряди волос, и ей не хотелось уходить, нет, совершенно точно не хотелось вопреки жуткой усталости и гудящей от недосыпа голове. Они долго сидели в полнейшей тишине, сидели до тех пор, пока её не нарушило ровное, спокойное дыхание Акутагавы, умиротворенного наступившей безмятежностью. Под невесомые касания Хигучи он задремал. Ичиё осторожно убрала боковую челку, которая беспрестанно падала ему на лицо. Потом посмотрела вверх, на потолок.    — Дазай-сан никогда не хотел убить тебя, — прошептала она. — Он всегда желал тебе добра. Тебе, мне, всем нам. Ему не остается ничего другого, ведь он, как ни крути, с нами на одной стороне. Наверное, Дазай-сан был бы очень рад, если бы мы обрели счастье… Наверное.   Акутагава пробормотал сквозь сон что-то неразборчивое. Пожалуй, услышав Хигучи в этот раз, он бы поверил ей безо всяких возражений.

~

Акутагава докурил третью сигарету. Потом поднялся с лавки и, сложив руки в карманы, побрел к штаб-квартире. На ум пришло еще одно место, где он мог бы отыскать Хигучи. И завтра Акутагава обязательно проверит и его. А сейчас он шел домой, почти невидимый в черноте ночи, в которой россыпью горели огни портовых прожекторов.  

***

«Здравствуйте. Меня зовут Ичиё Хигучи. Некто Дазай посоветовал мне обратиться в особый отдел по делам одаренных Министерства внутренних дел, хотя я и не имею к эсперам никакого отношения».   «Ичиё… Хигучи, да? Вы давно были у нас на примете. Младший лейтенант Портовой Мафии, подчиненная молчаливого пса».   «Именно так. Я пришла, чтобы сообщить: я покидаю мафию. Насовсем».   «Покидаете мафию добровольно?»   «Да. Я не оставила за собой следов, и меня не будут искать. Я пришла с повинной и готова к любому наказанию, которое мне присудят. Даже к смертной казни».   «Ичиё Хигучи, скажите честно: вы когда-нибудь убивали по собственному желанию?»   «Нет, только по приказам Акутагавы-сана».   «Что ж, может быть, ваше положение не так уж критично. По слухам, вы хорошо стреляете?»   «Да, владею любыми видами стрелкового оружия. Марксман. Меня обучали профессиональные снайперы».   «С этого надо было начинать, Хигучи-сан. Я потолкую с начальником Военной полиции, может быть, у него найдется кое-какая работенка для вас. Но не рассчитывайте на благосклонность. Для нас вы — все еще убийца в законе. Имейте это ввиду».   «Хорошо, господин Танеда. Я выражаю вам огромную благодарность за то, что вы согласились помочь мне. Может быть, было слишком опрометчиво с моей стороны обращаться именно к вам в отдел Министерства, ведь я все-таки не эспер…»   «Ошибаетесь, Хигучи-сан. Наверное, вам никогда раньше не говорили, но в определенном смысле вы тоже являетесь одаренной. А ваша способность — в вашем добром сердце. Если будете использовать её с умом, судьба одарит вас вторым шансом».   Этот разговор она вспоминала почти ежечасно. Раз за разом прокручивала в уме, вдумываясь в слова, ища в них подвох. Представляла спокойное, уверенное лицо Танеды и слышала его ровный, флегматичный голос. В голосе этом не было ни жалости, ни одобрения, только непылкая готовность помочь, будто бы руководитель Министерства делал Хигучи одолжение. Но она и за то была ему благодарна; она привыкла всегда боготворить своих благодетелей и умела выражать признательность. Её этому научила жизнь.   Уже почти две недели Хигучи жила к комнате общежития, куда в своё время поселили Ацуши, когда он только прибыл в Йокогаму. Сейчас Ацуши в городе не было; по слухам, он уехал по какому-то очень важному делу и должен был вернуться в Агентство вместе с Дазаем. Хигучи не знала точно. Ей вообще было все равно. Комнату Ацуши ей определили временно, пока в жилищном корпусе при главном здании Военной полиции шли ремонтные работы. Через несколько дней после разговора с Танедой ей позвонили оттуда и дали необходимые указания. Сейчас Хигучи, как и Дазаю когда-то, следовало на какое-то время скрыться и залечь на дно во избежание травли и слежек, хотя всем и так было известно: за такой, как Ичиё, Мори не отправит даже младших братьев.   Это были ужасные две недели. Хигучи не спала сутками. За эти две недели она выплакала столько слез, сколько не проливала даже после смерти родителей и угроз мафии. Она чувствовала себя потерянной, чувствовала себя изгоем. И ей постоянно казалось, что она — не она, а настоящая Хигучи осталась на Хасиме, там, где погиб её командир, ведь верные подчиненные всегда умирают вместе с командирами, потому что поклялись никогда их не оставлять…   Хигучи не верила. Совсем не верила в то, что случилось. Она думала, это ложь. Все, что сказал Дазай, — это страшная ложь, обман, призванный, чтобы лишить её, Хигучи, надежды. Но самое страшное заключалось вовсе не в этой лжи, а в том, что у Хигучи не было причин не верить Дазаю. Сколько она себя знала, он всегда говорил только правду. Правду, которая рвала на части и заставляла выть от отчаяния. Правду, которая лучше бы не была правдой. Правду, которую не хотелось слышать. Никогда.   Дазай сказал правду и исчез. А её, Хигучи, определили сюда, в место, к которому она никогда не принадлежала, но куда подсознательно стремилась, наверное, всю жизнь. Еще через несколько дней после звонка Ичиё сообщили, что для неё нашлась временная работа. С той поры она исправно уходила из общежития с утра и возвращалась под вечер, в тесную комнату в шесть татами, где на неё вновь наваливались пережитые жуткие воспоминания.   Хигучи вспоминала. Вспоминала мафию. Вспоминала кровь, крики, убийства, боль, блеск оружия и запах латуни. Потом злобные хищные оскалы начальников, взрывы, ненависть, поиски Тигра, Трехстороннюю войну. И почему-то неизменно возвращалась мыслями в детство. Когда-то давно, Хигучи уже не помнила точно, когда именно, знала только, что давно, она сама еще была маленькой девочкой, не способной себя защитить… Так вот, когда-то давно Накахара-семпай нашел старый фотоаппарат на какой-то свалке. Эту свалку потом уничтожили, уничтожили вместе с нелегальными маркитантами, которые её же и организовали. А фотоаппарат остался. И у Хигучи осталась одна-единственная фотография, сделанная этим фотоаппаратом. Фотография пятнадцать на семь, маленькая, выцветшая со временем оттого, что долго лежала на солнце, а потом Хигучи спрятала её в подкладку пиджака и после зачем-то постоянно носила с собой даже во время налетов, как верующие солдаты носят с собой всякие иконки и обереги. А уж совсем-совсем потом Хигучи совершенно о ней забыла и вспомнила только недавно, когда перебирала вещи, привезенные с Хасимы в общежитие. Их почти не было, и пиджак изорвался и покрылся корочкой ссохшейся крови и пепла. Но подкладка уцелела, а с ней — и та старая полувыцветшая фотография. На работе Хигучи выдали дипломат. Она положила фотографию во внутренний карман и, словно подражая какому-то ритуалу, каждое утро перед тем, как покинуть общежитие, смотрела на неё. Потом украдкой вытирала выступившие в уголках глаз слезы, закрывала дипломат и отправлялась на выход.   На фотографии была изображена её семья. Семья, которая когда-то приняла Хигучи к себе, хотя она совершенно этого не заслужила. Там был Чуя. Там был Мичидзо. Там была Гин и был Акутагава с неизменно каменным лицом, который смотрел с потертой бумаги прямо и немного сердито бездонно-черными глазами. Там была она, Хигучи. Он держал её за руку. Хигучи смотрела на эту фотографию и не верила, что это она на ней. Только на этой фотографии Рюноске держал её за руку, и больше такого не повторилось ни разу. Он был в старом шарфе и в одежде почти такой же, что носил, когда жил в трущобах. Гин тоже. А Хигучи была маленькой, ничего не понимающей девочкой, которая еще не знала, что ожидает её в будущем. Какой ужас она переживет. И кем станет для неё этот нелюдимый мальчик с белыми кисточками на щеках.   Только Дазая на фотографии не было, потому что он, наверное, и снимал как раз. Хироцу фотографироваться не любил, Озаки тоже отказалась, а Каджи тогда еще не прибило к их мафиозной братии. Во главе преступных группировок Йокогамы в то время стоял не Мори, а его маразматичный предшественник. Да, многое тогда было по-другому. И многое казалось таким вечным, таким неизменным, что думалось: так будет всегда.   Но жизнь повернулась иначе, и Хигучи шагает под мелкой моросью утреннего дождя к знакомому краснокирпичному зданию, которое постоянно считала обителью врагов, идёт по ступенькам на четвертый этаж, поднимает жалюзи и открывает окна. Потом проходит в секретарскую, занимает отведенное ей место в конце кабинета, около стойки Наоми, включает свет над рабочим столом, нажимает кнопку на системном блоке. Достает бумаги из дипломата, открывает таблицы и, в ожидании включения компьютера, садится за стол и смотрит в окно. За оконным стеклом падают мелкие неощутимые капли дождя. Хигучи смотрит на дождь и думает, отчего у неё, Хигучи, жизнь изменилась напрочь, а дождь над Йокогамой все так же непоколебимо барабанит по стеклу и, кажется, совсем не подозревает, что произошло с ней, Ичиё.   Да, что бы ни случилось, дождь всегда будет идти, и облака над Канагавой всегда будут висеть низко, и здание из красного кирпича незыблемо будет стоять в Нака Варде. И только она, Хигучи, забытая, одинокая, потерявшая в один миг и семью, и работу, и любимого человека, будет сидеть в офисе Агентства, выполнять обычные бухгалтерские задачки, заполнять таблицы, ставить подписи, будет сидеть и вспоминать, что случилось в её жизни. И не будет понимать, почему она позволила этому случиться.   А еще будет безудержно тосковать по Рюноске, и снова плакать ночами, и доставать ту проклятую фотографию, и опять прятать её, чтобы не будила острые, как битое стекло, и холодные, как лезвия ножа, воспоминания о былом. Былом, которое теперь похоронено вместе с её любовью, её надеждами и вместе с Акутагавой на заброшенном острове к юго-востоку от Кюсю. Былом, о котором она будет бояться думать, но все равно думать, случайно, ненароком, вспоминать и беззвучно выть, морщась оттого, что битое стекло и лезвия изнутри царапают душу до боли.   Экран монитора загорелся приветственным сообщением. Потом высветил полупустые таблицы, работу над которыми Хигучи начала еще вчера. Кто-то зажег свет. Послышались бодрые возгласы, вошедшие здоровались, дружелюбно кланялись, перекидывались последними новостями. Потом складывали вещи, размещались за стойками, включали компьютеры. Хлопали створками окон, бегали за кофе и чаем в главный офис. В секретарской появилась Мирако. Попросила Хигучи распечатать ей какие-то важные документы. Хигучи добродушно кивнула. Мимо прошел шеф, такой же серьезный и недовольный, как и обычно. Хаори* на его плечах потемнело от капель дождя. На Хигучи он даже не взглянул.   Рабочий день был в самом разгаре. Бумаги, ключи, документация. Хигучи бессознательно скучала по такой работе. Здесь, в офисе Агентства, хотя к ней и относились немножко предвзято, она чувствовала себя спокойно. Она не переживала по поводу розыска. Не переживала за свою жизнь и свое будущее. Без Акутагавы это будущее все равно не имело никакого смысла. А сейчас Хигучи могла просто окунуться в работу с головой, спокойно делать свое дело и не думать о том, что вызывало в ней ужасные чувства, боль, тоску и осознание того, что «как раньше» уже не будет. Пришла с учебы Наоми. Приветливо кивнула Хигучи и уселась за свою стойку. Начала перебирать стикеры. У неё их всегда было много, маленьких, разноцветных. Со всякими напоминаниями, цифрами и именами. С Хигучи Наоми вела себя дружелюбно; должно быть, простила ей когда-то совершенное нападение и простреленную очередью автомата спину. Хигучи уже давно раскаялась. Она сделала это, совершила грязное дело только ради Акутагавы, а сейчас его не было, и преступления становились необоснованными. Хигучи готова была понести наказание за них за все без остатка. Её наказание, хотя, наверное, настоящая вина лежала не на ней, а на неё командире. Только он, по мнению Ичиё, уже получил своё на Хасиме. Большего требовать было бы несправедливо.   Ближе ко времени перерыва зазвонил телефон. Новый начальник Хигучи, руководящий одним из подразделений Военной полиции, сообщил о том, что работы в жилищном корпусе будут завершены к четырем часам, так что к вечеру Хигучи может спокойно перевезти свои вещи из общежития туда. Начальник интересовался, понадобится ли ей грузовик. Хигучи ответила, что навряд ли для перевозки одного портфеля и маленькой сумки с одеждой нужно нанимать машину, после чего собеседник с ней попрощался и благополучно положил трубку. Работа продолжалась.   К обеду дождь перестал. Небо прояснилось, и на письменный стол Хигучи упала теплая полоса света. Ичиё оторвалась от экрана компьютера. По секретарской снова неторопливой рекой потекли разговоры вполголоса; бухгалтерия обсуждала последние новости, смеялась и опровергала слухи, жаловалась на кризис и глупость клиентов. Кто-то принес из главного офиса самые-самые свежие сплетни, и они без особой спешки и без особых же препятствий растеклись по всему помещению, не достигнув, разве что, ушей самого Фукудзавы, потому что он сидел в своем кабинете за толстыми деревянными дверьми. Хотя, сомнений не было, Фукудзава знал все и так.   Говорили о возвращении Ацуши и Дазая. Говорили, что первый якобы приехал с Кёкой из Токио, и его пока что освободили от рабочих обязанностей. Хигучи не вступала в беседы да и болтовню коллег слушала вполуха, но все-таки при упоминании Кёки насторожилась и заинтересованно повернула голову к говорившим. Одна из девушек-секретарш заявила вдруг, что появление Кёки в городе — сплошная чепуха, а на самом деле её несколько дней назад видели на юге префектуры. Вторая возразила, мол, не на юге, а на севере, и вообще Кёка была одна, без Ацуши, и следила за жертвами по приказу мафии. Мирако-тян сказала, что Ацуши сейчас в Йокогаме совершенно точно, один или нет — никто не знает, однако его переводят в другое крыло общежития, туда, где более просторные комнаты. На этом разговоры вместе с обедом завершились, и Хигучи вернулась к своим таблицам.   Часам к пяти, когда все порядочные люди засобирались по домам, к девушке пришло на электронную почту новое поручение, и она почему-то решила, что до семи еще успеет с ним справиться. Она открыла текстовый редактор и принялась перепечатывать данные. Из-за соседней стойки поднялась Наоми, складывающая в сумку необходимые документы. Секретарская была уже почти пуста; оставались самые преданные труженики — шеф, Мирако да еще пара человек. Неожиданно дверь главного офиса открылась настежь, и в кабинет вошел Дазай собственной персоной. Последний раз Хигучи видела его на Хасиме и готова была поклясться: сейчас он выглядел точно так же, как и тогда.    Осаму с ликующим видом прошел мимо стоек и направился прямиком к Хигучи. По дороге он поприветствовал всех, кто еще оставался в помещении, на ходу поблагодарив Мирако за то, что оставила крекеры к его приходу. Лицо Дазая сияло ослепительной улыбкой, будто ему недавно сказали, что Осаму выиграл десять миллионов йен в лотерее. Он остановился точно над столом Хигучи и сложил руки в карманы. Та посмотрела на него вопросительно.     — Привет, Хигучи! — поздоровался он. — Все трудишься?   Хигучи кивнула.    — Здравствуйте, Дазай-сан. Рада вас видеть.    — А я-то как рад! Смотрю, ты неплохо здесь устроилась, да?   Хигучи смущенно оглядела свой рабочий стол и кивнула. Дазай лениво облокотился за соседнюю стойку. Он смотрел на Хигучи так, словно она была его дальней племянницей, которую Осаму не видел десять лет, и вот теперь Ичиё осчастливила его своим приездом.     — Конечно, не так, наверное, роскошно, как на твоём предыдущем месте, но все-таки?.. — спросил он, любуясь видом бывшей приспешницы мафии, ныне беспрепятственно переметнувшейся на «сторону добра».   Хигучи улыбнулась, искренне, но устало, как будто ей вновь надавили на больное.    — Здесь хорошо, Дазай-сан, — сказала она. — Спасибо, что… что помогли мне найти выход.    — Да не за что, обращайся, — добродушно отозвался Осаму и неожиданно известил. — Кстати, Хигучи-тян, мне передали: у тебя сегодня посетитель!    Хигучи удивленно округлила карие глаза.    — Посетитель? У меня?.. — растерянно переспросила она и заправила волосы за ухо.    — Угу, — довольно подтвердил Дазай. — Между прочим, первый за все время! Твой заслуженный посетитель!    — Но я даже не знаю, кто бы это мог быть, — теперь Хигучи выглядела обеспокоенной. Не сказать, что подобная новость её больно обрадовала. Скорее, ввела в недоумение. У Ичиё и так было незавершенное дело по работе. Всякие непонятные посетители ей нужны были сейчас менее всего.    — Я тоже не знаю, — Дазай не переставал улыбаться. Он определенно всё знал. — Меня просто попросили передать.    — Как это все не к месту, — вздохнула Хигучи. — Может быть, я могу принять его в другой раз? У меня одно задание не выполнено… Боюсь, если отвлекусь на клиента, не успею закончить вовремя.   Дазай укорительно покачал головой. Потом обошел Хигучи сзади и подвинул кресло вместе с ней, со смехом заставив девушку подняться.    — Иди-иди, мы с тобой дольше разговариваем, чем ты времени потратишь на посетителя. Иди, он наверняка добирался к нам неизвестно из какой дали, столько усилий приложил, чтобы попасть на прием к тебе!.. А ты просто возьмешь и проигнорируешь из-за какого-то задания? Как невежливо, Хигучи-тян!    — Да кто вообще мог попасть на прием ко мне? — продолжала поражаться Хигучи. По правде говоря, ей казалось, что Дазай попросту над ней смеётся, а сейчас, после такой гиперболизации, казалось еще больше. — Даже моя сестра в Токио не знает, что я здесь, а больше у меня в Японии знакомых нет…    — Ах, какая разница, Хигучи-тян? — Дазай уже толкал её к выходу из кабинета. — Придешь и узнаешь, делов-то!   Наоми насмешливо повернулась к парочке.    — Дазай, опять отрываешь занятого человека от работы? — сказала она. — Может, кто-то просто напутал, а ты уж во всеоружии и пихаешь беззащитную девушку неизвестно куда.    — Если честно, мне тоже кажется, что здесь какая-то ошибка, — неуверенно поддержала её Хигучи.    — Нет никакой ошибки, — Осаму сердито зыркнул на Наоми. Та засмеялась в кулак, потому что зараз рассерженный и улыбающийся Дазай выглядел забавно. — Иди, Хигучи. Тебя ждут, абсолютно точно.   Хигучи сдалась и перестала сопротивляться толканиям, после чего с безропотным покорством побрела к двери.    — Ну, хорошо, схожу, быстренько посмотрю, кто там, и вернусь, — сказала она, обернувшись перед тем, как выйти. Дазай одобряюще ей кивнул.     — Ага. Мы тебя здесь подождем.   Потом он многозначительно глянул на Наоми. Та мило улыбнулась.   Хигучи с подскакивающим от волнения сердцем миновала главный офис. В законном углу Куникиды-сана она и впрямь увидала Ацуши с Кёкой и невольно обрадовалась. В голове даже проскочила соблазнительная мысль пойти и поздороваться с Изуми и расспросить её во всех подробностях о похищении и о том, что сталось с Ремарком… и, может быть, с Акутагавой. Пускай и вероятность того, что Кёка могла что-то знать, была мала до крайности. И все-таки, Хигучи себя пересилила. Что там с Ремарком, уже давно её не интересует, да и не может интересовать, ведь в деятельности мафии Хигучи уже не принимает участия. Кёка жива, — и этого достаточно. Должно быть, это Ацуши её спас и потому не позволил вернуться обратно к преступникам. Хорошие, наверное, новости для Агентства. Фукудзава тоже обрадуется…   Когда Хигучи проходила через офис, Кёка её заметила. Ацуши был занят разговором с Куникидой-саном и потому не обратил на новую сотрудницу Агентства никакого внимания. Изуми с мольбой посмотрела на Хигучи, надеясь, что та тоже её увидит. Но Ичиё прошла мимо, в задумчивости опустив взгляд в пол. Она направлялась в приемную, которую от основного кабинета отделяли высокие перегородки-ширмы. Кёка вздохнула. Она почему-то была рада видеть Хигучи живой после инцидента на Хасиме и видеть её именно здесь, хотя и не знала толком, как бывшая мафиози вообще оказалась в Агентстве.   А Хигучи тем временем с какой-то неосознанной тревогой шла к ширмам и гадала, кому это вдруг пришло в голову её посетить. В мысли лезли самые жуткие варианты. Ищейки мафии выследили её и послали киллера под прикрытием с ней расправиться. Подельники Ремарка пришли мстить за кражу Кёки. Сестра приехала из Токио просить денег. Последнее было особенно страшно, потому что Хигучи отдала последние деньги Гин, а теперь, когда они с ней уже формально не являлись коллегами, могла больше не надеяться на их возвращение. К тому же, студенты, которым Хигучи сдавала комнату в апато, неожиданно съехали, потребовав задаток обратно, и ей пришлось вернуть все до последней йены, заняв у банка. В квартире, где все напоминало о пережитой с Акутагавой ночи, ей не хотелось оставаться. Поэтому в скором времени Хигучи решила нанять риэлтора и поручить ему продажу, пока сама перебивалась в малогабаритных комнатках общежитий при Агентстве и Военной полиции.   Наконец, она достигла перегородки. Не предвидя ничего хорошего, отодвинула её в сторону и шагнула внутрь. Закуток для посетителей, представлявший собой деревянный журнальный столик в окружении двух диванчиков, был пуст. Хигучи сразу подумала, что, должно быть, так и надо и Дазай, как и всегда, глупо пошутил над её доверием, а потом огляделась внимательнее и заметила в дальнем конце помещения человека, который стоял спиной к ней. На мгновение он показался Хигучи знакомым. Не веря своим глазам, она сделала шаг ближе.   Человек стоял, сложив руки на груди, и смотрел в окно четвертого этажа. Сквозь открытые створки в комнату врывался слабый ветер и слышался приглушенный шум машин на дороге внизу. Ветер колыхал белые пряди волос, когда-то ставшие для Хигучи такими родными, что без них жизнь её стала никчемной. Человек повернул к ней голову и посмотрел — теперь уже почти забытыми — глубокими черными глазами.     — Я вернулся, Хигучи.   Перед ней безусловно стоял Акутагава. Такой же, как и всегда, в длинном черном плаще с поднятым воротником поверх белоснежной рубашки с жабо. Стоял и смотрел на неё, а потом неожиданно вытянул вперед руки. Хигучи потеряла дар речи. В одно мгновение она миновала столик с диванчиками и оказалась у командира в объятиях.     — Рюноске!   Слезы сами собой лились по щекам. Становилось то холодно, то жарко, а потом Хигучи вдруг поняла — это действительно был Акутагава, тот самый Акутагава, которого она загодя похоронила на острове Хасима. Тот самый Акутагава, бок о бок с которым она провела всю свою жизнь. Тот самый Акутагава, который ненавидел её, ценил её, жалел и высмеивал. Тот самый Акутагава, который поклялся её защищать. И тот самый Акутагава, которого поклялась защищать она, Хигучи. Тот самый, которого она всегда любила. Он снова стоял перед ней. А она, как подло сбежавший  из дворовой своры пес, была бессильной, безоружной, позволившей горю сломить себя. Она опять чувствовала себя виноватой. И все-таки, невыразимо радовалась тому, что Акутагава снова был рядом. Она обнимала его так крепко, как не обнимала никогда, потому что он терпеть не мог прикосновений, и все-таки обнимала, потому что не верила, не могла поверить и не могла понять, чем заслужила такое счастье. Хигучи просто стояла и всхлипывала, уткнувшись носом в белую ткань рубашки, от которой, как и прежде, пахло родным домом и лекарствами. И, совсем немного, инжирным чаем.    — Рюноске, я думала, ты остался там, на Хасиме, я перестала верить, что ты жив, я… — сквозь слезы сбивчиво шептала Хигучи ему в грудь, не поднимая головы, стыдясь смотреть в знакомые глаза, — я ушла, я… я предала мафию, я боялась, что не смогу остаться без тебя, я… Прости меня, Рюноске! Прости!   Рюноске гладил её по голове, и притягивал к себе, прижимая еще сильнее, и, пускай это и казалось странным для такого недотроги, как он, Акутагава хотел, чтобы она была ближе к нему, ближе, насколько возможно, потому что расстояние, эта проклятая сволочь, которую он ненавидел теперь пуще многих врагов, показало ему, как важно ценить каждого близкого человека, пока он рядом, пока не отделяет от него ни бескрайний океан, ни безжалостные обстоятельства.    — Ты жив, Рюноске! Ты жив!.. — неустанно повторяла Хигучи, и обливалась слезами, и обнимала его за спину руками, и опять не верила, ну вот ни капли не верила, что все то, через что ей пришлось пройти на Хасиме было лишь жутким кошмаром, который остался позади. — Я видела взрыв, я решила… Ты жив, Рюноске, я так боялась, я…    — Я же говорил, что все будет в порядке, — сказал Акутагава, и Хигучи впервые за все время осмелилась поднять на него глаза, мокрые от слез. Они тоже были такие же, как и прежде, и в них отражался свет вечернего солнца в окне. Акутагава улыбнулся. Он скучал по солнцу в этих глазах. Он скучал по Хигучи. — Слово командира — закон, помнишь?   Хигучи улыбнулась в ответ и торопливо закивала. Потом украдкой вытерла слезы с щек и вновь прижалась к Акутагаве.    — Прости, что не поверила, — прошелестела она. — Прости, Рюноске…    — Не за что извиняться. Больше я никуда не уйду.   А потом случилось невероятное. Акутагава пальцами взялся за подбородок Хигучи, осторожно повернул её лицо к себе и наклонился вперед. Губы встретились в сладостном поцелуе после долгой разлуки. Это был горячий поцелуй, жадный поцелуй, потому что они оба были друг от друга так далеко и так долго, что давно забыли, каково это — чувствовать чужие губы на своих. И теперь сполна возвращали к себе это утраченное чувство. Бонни и Клайд целовались в ласковых солнечных лучах, и ничего не существовало в мире, кроме них одних, и времени можно было остановиться.    — О-о, до чего же мило, черт возьми! — неожиданно раздалось над целой приемной голосом Дазая, и Акутагава с Хигучи вмиг разорвали поцелуй, обернувшись в сторону звука.   За отъехавшей перегородкой собралось почти все Агентство и в открытую щелку между ширмой и дверью с дружным умилением созерцало происходившую в приемной сцену. Начиная снизу вверх, среди наблюдателей можно было увидеть Кенджи, Кёку, Ацуши, Наоми, Джуничиро, Рампо с Йосано и, наконец, Дазая, который первым не выдержал градуса милоты и теперь, блестя глазами-сердечками, лихорадочно искал платок, чтобы вытереть слезы радости и кровь из носа.   Из главного офиса донесся раздраженный вопль Куникиды.    — Да что вы там столпились, идиоты, не мешайте людям воссоединяться после расставания!   Акутагава и Хигучи разомкнули объятия и встали рядом, крепко держа друг друга за руки. Акутагава при виде почтенной публики нахмурился было и даже на секундочку вознамерился убивать, но неожиданно морщины на лбу его разгладились сами собой, и ему перехотелось даже ругаться. Хигучи смущенно улыбалась, опустив глаза.    — Видел бы ты, какое это чудесное воссоединение! — воскликнул Дазай, отыскавший, наконец, платок и шумно, как аллергик, в него высморкавшийся. Голос его, казалось, принадлежал человеку, познавшему вкус счастья.   Первый раз Акутагава-кун наведался в Агентство по собственному желанию, не преследуя одержимо извечную цель разгромить офис и уничтожить всех, кто работал в нем. Может, оттого, что здесь была Хигучи. Может, оттого, что здесь был Ацуши. Может, оттого, что здесь был Дазай. В любом случае, примирение успешно завершилось, и лишь некоторые знали, что теперь необходимо было для его укрепления.   Только Дазай уже не был в их числе.  

***

Они сидели вдвоем, на диванчике, оставленные многочисленными зрителями из Агентства в покое, и мирно беседовали о былых временах.    — Как там… у наших дела? — спросила Хигучи. Робко, точно нехотя. Акутагава с готовностью принялся рассказывать, только выходило у него не очень-то и весело.    — Да все по-старому. Хироцу с «Черными Ящерицами» недавно вернулись, Чуя у Мотоджиро какие-то лезвия украл, развлекается. Мори повышений не дает, шестнадцатое подразделение на зачистке проштрафилось… Озаки отпуск взяла, — Акутагава почесал затылок, силясь припомнить еще что-нибудь. — А, еще Гин с Мичидзо жениться хотят.   Хигучи удивленно приподняла светлые брови.    — Правда?    — Угу. Сам в шоке был, когда узнал.    — Но разве они… подходят друг к другу?    — А кто их знает. Наверное, подходят. Если поубивают один другого в тоске совместной жизни, это уже их проблемы, — усмехнулся Акутагава. Хигучи тоже слабо улыбнулась. — А я сегодня… Представляешь: одного человека убил. Только одного. Иду на рекорд. Скоро совсем убивать перестану.   Хигучи посмотрела на Акутагаву. В её глазах, казалось, сквозило едва уловимое одобрение. Рюноске вздохнул. А после неожиданно взял Ичиё за руку и накрыл её ладонь своей. Потом с мольбой заглянул в лицо, любимое, родное, знакомое с детства, как материнская колыбельная на ночь.    — Возвращайся в мафию, Хигучи, — попросил Акутагава, и Хигучи готова была признать, что впервые слышит его суровый обычно голос таким… жалобным?.. — Пожалуйста. Я скучаю.   Рюноске смотрел на неё так, как брошенные собаки смотрят на хозяина, когда он равнодушно проходит мимо. Хигучи жалостливо приподняла брови. Она бы хотела, она бы могла согласиться, но теперь уже зашла слишком далеко. Её уход, разрыв с мафией стал для неё решающим; разрушил все дороги; сжег все мосты, что остались позади. И Хигучи точно знала: мафия не даст ей второго шанса. Дазая, способного встать на её сторону, больше не было.    — Нет, Рюноске. Прости, но это — единственное, чего я не могу сделать даже для тебя, — вздохнула Хигучи, и в словах её слышалась невообразимая печаль.     — Да почему же? — воскликнул Акутагава в непонимании. — Ты боишься, что Мори покарает тебя за предательство? Но я защищу тебя! Они и слова не скажут…    — Нет, Рюноске, дело не в этом.    — А в чем тогда?   Акутагава снова нахмурился. Теперь Хигучи знала — он хмурится невсерьез, просто потому, что не может смириться с действительностью, и она, Хигучи, здесь ни причём.    — Просто мафия — это не та работа, которая мне подходит.    — Почему не подходит? Ты же умеешь стрелять, — возразил Акутагава, и Ичиё как-то грустно улыбнулась.    — Умею… Просто для того, чтобы служить мафии, мало уметь стрелять. Нужно любить это, жить этим, а я… — она запнулась. Акутагава все еще не понимал, что Хигучи имеет в виду. Она подняла на него глаза. — Понимаешь, Рюноске, в мафии я все время жила одним только тобой. Я стреляла ради тебя, ходила на задания ради тебя, убивала ради тебя… Когда мне дали понять, что тебя больше нет, я осознала, что мне незачем впредь оставаться среди мафиози. И я ушла.    — Но я же ведь есть! — воскликнул Акутагава. С каждым словом речь Хигучи вгоняла его во все большее отчаяние. — Почему теперь ты не можешь вернуться?   Хигучи виновато потупилась и посмотрела на колени.    — Прости, Рюноске. Не могу. Слишком поздно.    — Ничего не поздно! Я жив, ты жива, Ремарк повержен, мафия процветает, чего поздно-то?    — Поздно потому, что она уже попробовала мирную сторону жизни на вкус, — неожиданно раздалось от ширмы. В приемную вошел Дазай с подносом, на котором стояли две пиалы с чаем и крекеры.   Акутагава по привычке было зарычал при виде бывшего пса мафии, но, глянув на Хигучи, умолк. Дазай поставил поднос на журнальный столик. Хигучи взяла одну пиалу и предложила вторую Акутагаве. Тот мотнул головой.    — Что это значит? — мрачно спросил Рюноске Дазая. Осаму стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на посетителя, улыбаясь одними глазами.    — Это значит, что Хигучи больше никогда не сможет работать в мафии, как прежде. Она никогда не сможет заставить себя исполнять приказы и убивать по чужим указаниям.    — Что ты хочешь этим сказать? — Акутагава вскочил на ноги. Дазай прищурился, и его шоколадные глаза сделались похожими на два кусочка яшмы в лучах заходящего уже солнца. Потом посмотрел на девушку на диванчике.    — Ответь ему, Хигучи.   Акутагава непонимающе уставился на Ичиё. Та неловко поворачивала в руках пиалу с чаем.    — Меня завербовала Военная полиция.   Рюноске показалось, что его ударили.    — Что? Военная полиция?! — вскричал он, распахивая глаза шире. — Да ты хоть понимаешь, что если станешь работать на них, мы с тобой будем… — Акутагава через силу заставил себя договорить, — друг против друга?    — Понимает, — вместо Ичиё ровным тоном ответил Дазай. Рюноске смотрел на него в бессильном гневе и нервно сжимал и разжимал кулаки. — Хигучи прекрасно все понимает. Но она не вернется в мафию. Она теперь одна из нас. И если ты или мафия, — Осаму смерил Акутагаву холодным взглядом сверху вниз, — вздумаете навредить ей или уничтожить её, то будете иметь дело с целым Агентством. Виновник получит по заслугам, можешь быть уверен.    — И что ты предлагаешь в таком случае?    — Если хочешь остаться с Хигучи заодно — а ты хочешь, я знаю, — Акутагава злобно буравил бывшего семпая глазами, — есть только один способ это сделать.   Акутагава посмотрел сначала на Хигучи, потом вновь перевел взгляд на Дазая.    — Какой же? — с вызовом спросил он.    — Перейти на сторону Агентства.   Рюноске едва не поперхнулся.    — Чего?! Да никогда в жизни я…    — Запомни мои слова, Акутагава-кун, — поучительным тоном заговорил Дазай, поднимая кверху указательный палец, — ты можешь перейти на сторону Агентства ради Хигучи. Можешь. В этом нет ничего сверхъестественного или противозаконного. Все зависит от одного твоего решения.   Акутагава вновь посмотрел на Хигучи. Она отвечала ему, как и всегда, преданным до глубины души взглядом. Взглядом, который бувально кричал: «Ради меня, Рюноске, слышишь? Только ради меня!» Потом Акутагава опять повернулся к Дазаю. Тот был предельно серьёзен, как тогда, в мафии, когда курировал юных кохаев на вылазках.    — И что же, ты поставишь меня напарником к этому упырю Накаджиме? — спросил Рюноске. Дазай медленно кивнул.   Акутагава поднес ладонь к лицу. Потом сказал вполголоса:    — Я подумаю.  

***

 — В общем, вот у меня какая идейка, — Чуя оперативно развернул карту восточного полушария.   Внеочередное экстренное собрание эсперов Портовой Мафии было объявлено быстро и безвозбранно. Мори созвал всех Глав и лидеров Исполнительного Комитета, обладающих способностями, и те в одночасье явились к нему в просторный кабинет. Не было среди них только Акутагавы. Шторы на широких окнах были подняты. Элиза сидела за спиной Ринтаро на подлокотнике его кресла и болтала ногами. Чуя продолжал выступление.    — Короче, нам нужно изменить сферу влияния. Смотрите, — он указал к северо-востоку от Хайнаня. — Гонконг. Располагает крупнейшими золотовалютными запасами. Конкурентноспособная экономика. Три тысячи человек на один банк, и это — не считая частников. Превосходная инфраструктура. Последние достижения цивилизации. Сверхвысокая плотность населения. Центр мировой торговли. Во главе преступности стоят триады общей численностью около тысячи единиц. Эсперов среди них не зарегистрировано.    — И в чем план? — нетерпеливо спросил Каджи, которого этим утром почти насильно оторвали от подушки ради какого-то нафиг никому не упавшего собрания.   Чуя, казалось, ждал этого вопроса. Он, аки фокусник перед началом представления, загадочно потер руки и сказал:    — Распускаем кобун. Оставляем только лучших из лучших бойцов и одаренных, говорим Йокогаме «до свидания» и едем на запад. Там предлагаем триадам сотрудничество. Вариант беспроигрышный: они живого эспера ни разу в глаза не видали, а тут аж столько штук за раз.   Среди собравшихся прокатился размеренный гомон.    — А что, заманчивое предложение, — высказалась Коё. — Уникальная культура, современный мегаполис. Роскошь, богатство. Есть, что посмотреть и за что ухватиться.    — Я ещё ни разу ничего не подрывал в Китае, а там столько небоскрёбов… — мечтательно вздохнул Мотоджиро, точно Чуя только что презентовал ему целый город. — Вот где можно сполна развернуться!    — Да и население никогда прежде ничего не знало об эсперах, — заметил Рьюро, поглаживая козлиную бородку. — На нашей стороне преимущество внезапности и устрашения.   И только Юмено ничего не сказал, потому что он был ребёнком, а взрослые имеют плохую привычку к мнениям детей не прислушиваться. Тем не менее, и его все в намерениях Накахары-семпая устраивало. Людей в Гонконге было много, равно как и возможности поразвлечься с ними.   Мори задумчиво поскрёб подбородок рукой в перчатке. Затем опустил голову.    — Что думаешь, Элиза? — обратился он к девочке. Та захихикала, тряхнув золотистыми локонами, и кивнула. — Неплохая задумка, да? Что ж, хорошо, — после этого Огай взглянул на собравшихся. — Полагаю, раз возражений нет, можно выдвигать этот проект для всеобщего голосования. Спасибо всем за внимание. Собрание окончено.   Послышался шелест ткани и топот шагов. Эсперы Портовой Мафии неспеша расходились, вполголоса обсуждая услышанные новости и переговариваясь по поводу новой авантюрной кампании авторства Чуи. Впрочем, кое-кто был совершенно уверен: вовсе не Чуя был инициатором программы переезда. Корень её скрывался гораздо глубже.     — Накахара-сан, задержись на пару минут, — окликнул Мори мафиози в шляпе, который деловито сворачивал карту, раскинутую на столе. Заслышав голос босса, Чуя насторожился и замер, посмотрев точно на него.   Дверь за Хироцу, уходившим последним, захлопнулась, и в кабинете воцарилась напряженная тишина. Их осталось трое — оябун, подчиненный ему Глава и маленькая девочка — младшая сестренка мафии.    — Это ведь Дазай передал тебе этот план? — спросил Огай, прищурившись. Чуя с видом человека, которого раскусили, обезоруженно усмехнулся.    — Ага. Он сказал, что организовать все подобным образом является единственным выходом из того положения, в которой окажется Портовая Мафия после ухода Акутагавы.   Босс приподнял одну бровь.    — Так Акутагава действительно уходит?   Накахара лукаво склонил голову, убирая падающие на лоб из-под шляпы пряди рыжих волос.    — Может быть. А может быть, и нет.   Мори улыбнулся, вновь кладя голову на руки в белых перчатках.    — Помню, Дазай в свое время очень любил так говорить, — вздохнул он. — Поверить не могу, что этот прохвост впервые так легко обвел меня вокруг пальца. Я и впрямь до последнего ни о чем не подозревал… — Огай посмотрел на Чую. — Ты ведь помогал ему, не так ли? — тот кивнул. — И что же он пообещал тебе за помощь?    — Деньги, — просто ответил Накахара. — Много денег… А еще Дазай сделал кое-что крайне мерзкое, но весьма приятное.   Мафиози удовлетворенно обнажил зубы, таинственно блестя синими глазами. Огай, казалось, понял все без слов. Он продолжал улыбаться.    — Вот как.   Элиза спрыгнула с кресла и прошлась мимо Чуи с картой. Потом уселась на мягкий ковер на полу, раскинув ноги, и, достав откуда-то игрушечный глобус, принялась с характерным звуком крутить его вокруг оси, как волчок. Чуя слушал этот звук, и мысли в его голове возникали почему-то не самые радостные.    — Накахара-сан, разве ты не будешь скучать по Йокогаме? — искательно спросил Мори.    — Разумеется, буду.    — А по Дазаю-сану? Ведь вы же больше никогда с ним не увидитесь.   Чуя снова усмехнулся и поправил шляпу. Потом сунул свернутую в рулон карту под мышку и непринужденно проследовал к выходу, спрятав руки в карманы. Перед самыми дверьми он обернулся и беспечно крикнул боссу:    — Не волнуйтесь, кумите. Старые напарники найдут возможность увидеться всегда, даже в самой сложной ситуации, — а потом добавил, но чуть тише. — Врагов надо держать близко…   На лице Огая изобразилось истое довольство. Он повернулся к окну. По небу плыли подкрашенные золотом облака.  

***

Энсо. Воплощение дзен-гармонии. Эталон просветления. Идеал. Вселенная. Мощный удар кисти никогда не возвращается туда, где берет свое начало. Совершенство замкнутой линии. И ничего нет в избытке или недостатке — все уравновешенно высшим природным единством.   Акутагава смотрел на черный каллиграфичекий круг, который висел на стене. Это была стена его нового кабинета на его новом месте работы. Хотя новый кабинет и считался новым, его еще не оборудовали как следует, и только пол и стены сверкали свежей отделкой. Кремовые обои в общий тон офиса Агентства и зеленая плитка великолепно гармонировали друг с другом, однако не избавляли от огромного количества предстоящих забот по окончательному завершению ремонта. Акутагава перетащил сюда все вещи, какие мог, со своего предыдущего четвертого этажа, и теперь они пылились в многочисленных коробках за его спиной. Но он смотрел на круг и совершенно не торопился их разбирать.   Неожиданно дверь позади открылась.    — Привет, Акутагава-сан! Хороший сегодня денек, — это был Кенджи, который держал в руках приличненькую такую стопку металлических батарей и крепежные трубы поверх них. — Я принес радиаторы. Куда складывать?   Акутагава смотрел на круг и даже не обернулся. Потом как будто с опозданием услышал, что к нему обратились, и немного рассеянно ответил:    — А, да, хорошо, положи где-нибудь… здесь, — он неопределенно указал в сторону коробок. Кенджи так и не понял, куда именно положить, и, пожав плечами, опустил свою ношу в ближний угол кабинета. Он был ужасно голоден и потому торопился.    — Еще раз с новосельем, Акутагава-сан, — крикнул Кенджи на прощание.    — Угу, — хмуро отозвался Акутагава. Ему все время казалось, что рамка с каллиграфией висит неперпендикулярно плинтусу, и он никак не мог додуматься, как избавить себя от этой загвоздки перфекциониста.   Место на стене, где он оставил энсо последний из вот уже трех раз по счету, на первый взгляд было самым лучшим. Не слишком темно и не слишком ярко, не слишком высоко и не слишком низко. И тем не менее, Акутагава упорно не понимал, что же, черт возьми, его не устраивает.   Второй в очереди была Йосано. Она без прелюдий открыла дверь в кабинет Акутагавы и вошла внутрь так уверенно, как будто всю жизнь до этого только и делала, что заходила в кабинеты разных приспешников мафии. На тонких пальцах в перчатках покачивался небольшой медицинский кейс.    — Ну привет, бывший песик, — улыбнулась она. Акутагава глянул исподлобья в её сторону и тут же снова отвернулся. Все ли так с энсо? Да нет же, не все, он же видел, что не все, но никак не мог понять, что именно.   Акико, между тем, подошла ближе.    — А ремонт, как я вижу, уже в разгаре? — удостоверилась она.   Акутагава неразборчиво буркнул слова согласия сквозь пальцы.    — Я тут подумала и решила, что тебе бы очень не помешала аптечка, — Йосано с королевской грациозностью положила одну ладонь на плечо Акутагавы, а второй опустила кейс ровно ему в руки. Тот будто опомнился, с удивлением принял дар и признательно посмотрел на врача. — Ты же у нас, если память мне не изменяет, товарищ болезный.    — Есть немного, — усмехнулся Рюноске. Чрезвычайно вовремя он пожрал все лекарства от кашля перед недавним путешествием в Америку — Йосано наверняка подкинула ему новых. Неплохо, и очень даже.    — Если простудишься — не стесняйся меня навестить, — пропела Акико, и Акутагава про себя поразился тому, как она напоминает ему Озаки. — Я рада каждому пациенту, а уж такому, как ты, — тем более.   Она обворожительно улыбнулась и скрылась за дверью. Акутагава вздохнул. Потом поставил кейс у коробок и снова повернулся к кругу. Немного поправил левый угол рамки. Нет, все равно неидеально. Он просто обыкновенный темный мирянин, которому, видимо, не дано было познать всю глубину совершенства энсо…   Дверь снова открылась, правда сейчас перед этим в неё вежливо постучали. Акутагава смотрел на каллиграфию, прикрывая рот ладонью, и чуть раздраженно разрешил войти. На новоприбывшего он так же, как и до того, почти не обратил внимания, продолжая безмолвно доискиваться до причин своего неудовлетворения положением круга. На этот раз из-за двери появился Танизаки. В руках он держал пакетик сладостей и выглядел не то, чтобы напуганным, просто немножко взволнованным встречей с бывшим мафиози.    — Эм, привет, Акутагава-сан, — нерешительно поздоровался Джуничиро, и пакетик в его руках зашуршал. Акутагава, шуршанием заинтересованный, все-таки повернулся к вошедшему лицом.    — Привет, — вот уже третий человек без задней мысли наносит ему визит, а Рюноске знать не знает, как звали всех тех, что были до него. Акутагаве даже на секунду сделалось совестно от своей дремучести, и он твердо пообещал себе выспросить все имена-фамилии у Хигучи, когда выпадет свободная минутка. Что ж делать, если Акутагава в свое время не слишком близко общался с членами Агентства, точнее, почти совсем никак не общался, а только мечтал уничтожить поскорее. Вот и попал нынче в не очень приятное положение. Никому, однако, не дано знать, как однажды сложится его судьба… «А ты чего принес, неизвестное рыжеволосое создание? Вот мало мне одного в шляпе было, так теперь и здесь другой появился…»   Джуничиро, точно прочитав мысли Акутагавы, тут же протянул ему пакетик. И чего там только не было: и фруктовые конфеты «Доле&Фудзия», и палочки «Поки», и ассорти с чаем матча, и мини-десертики с бататом и клубничным парфе, и тирольский шоколад…    — Это, в общем, от меня, Куникиды-сана и Рампо… Сладости, шоколадки, леденцы… Рампо, кстати, сам выбирал… — и все-таки Танизаки нескрываемо нервничал, хотя и знал, что в прошлом безжалостный убийца Портовой Мафии не так давно изменил лояльность. — С новосельем, в общем. Мы надеемся, что понравится.    — Я не люблю сладкое, — фыркнул Акутагава, чем привел Джуничиро в невообразимый мандраж. Казалось, еще немного — и он затрясется, как лист осиновый. — Инжиры есть?    — Н-нет…   Акутагава вздохнул.     — Ладно, положи к батареям, — он махнул на Танизаки рукой и вновь повернулся к кругу. — Может, потом как-нибудь попробую.   «Скормлю Накаджиме».   Джуничиро, все еще отчасти в оцепенелом трепете, оставил пакет на указанном месте и торопливо удалился. Акутагаву некоторое время не беспокоили.   Да уж, ох и тяжкое это, однако, бремя — вот так вот спонтанно переходить на диаметрально противоположную сторону жизненного спектра. Вроде и был жестоким, жил убийствами, считал себя самым главным отморозком среди всех отморозков, строил планы по массовому уничтожению мира от людей и эсперов и категорически не желал признавать никакого иного взгляда на вещи, как тут вдруг в его жизни появилась Хигучи (ладно, не вдруг, но появилась) и неожиданно предала его самым невинным способом. По доверию, по самонадеянности, между прочим, предала, хотя он и не желал считать её предательницей. От неё ничего не зависело. Да и вины её здесь, по большому счету, не было никакой. Просто он слишком уж изменился.   Невдомек подумать о том, что и она изменила его тоже. Может, хотя бы здесь ему повезет обрести тот самый покой, которого так не хватало в мафии?..   Акутагава стоял, смотрел на круг и размышлял о своем месте в жизни, хотя и времени поразмышлять его в будущем ожидало еще ох как много… Стоял и смотрел, а потом дверь внезапно открылась, и из-за неё показался сияющий во всех смыслах этого слова Дазай. Акутагава аж подпрыгнул от неожиданности, заслышав его радостный голос.    — Добрый денечек, Акутагава-кун! А я пришел поздравить тебя с новосельем!   Акутагава посмотрел на Осаму так мрачно, будто тот на самом деле явился к нему с повесткой на каторгу, и ничего не сказал, продолжая молча прикрывать рот рукой. Только сейчас Рюноске заметил, что Дазай принес с собой нечто блестящее, что звонко бренчало при каждом движении.    — Вот тебе мой подарочек, — сияющий Дазай продемонстрировал своему новому коллеге металлическую штуковину, отдаленно напоминающую декоративный колокольчик. К языку колокольчика была привязана какая-то бумажка с рукописными иероглифами. — Фурин*. Чтобы не жарко было. Повесишь над окном, и когда оно будет открыто, — наслаждайся чудесным перезвоном!   Осаму тут же подошел к пустому карнизу, на котором раньше висели пыльные жалюзи, и на глаз прикинул, где украшение смотрелось бы лучше всего. Акутагава глядел на него столь же хмуро и неодобрительно, как и прежде. Вся эта череда подношений напоминала ему когда-то изведанный ритуал переезда в мафии. Пока Дазай примерял колокольчик, Рюноске только саркастически проскрипел ему в спину, сдвинув брови:   — Полезнейшая вещь. Чтó бы я без неё делал.   Дазай посмотрел на бывшего мафиози с той же невозмутимой улыбкой. Акутагава уже отвернулся и вновь придирчиво изучал взглядом каллиграфию. Осаму приблизился, сложив руки в карманы, и неожиданно охнул, увидев знакомый круг.    — О, так это ж мой энсо, — воскликнул он и встал рядом с Акутагавой. — Ничего себе, какой ровный… Я уже и забыл, что когда-то умел их рисовать. Интересно, смогу ли сейчас так же?.. Пожалуй, что и смогу.   Акутагава посмотрел на него смеющимися глазами на каменном лице. Ему вдруг показалось, что Дазай на секунду испытал все то же самое, что они пережили вместе давным-давно, еще когда Ода был жив. Тем не менее, летящему человеку вроде Осаму теперь вообще с трудом давалось возвращаться к воспоминаниям. Акутагава не мог этого не понимать. Они некоторое время молчали, вдвоем созерцая черный круг в рамке, и думали, должно быть, каждый о своем, о душевном. А потом Дазай доверительно спросил Акутагаву:    — Ты так ни разу и не попробовал его нарисовать?   Тот покачал головой.    — Честно говоря, мне все еще кажется, что я не готов.   Дазай хмыкнул.    — Рисовать энсо могут только люди с открытой душой, — сказал он после недолгого молчания, а затем вдруг повернулся к Акутагаве. — Знаешь, Рюноске, а вы с Ацуши хорошо поработали там, в Чикаго.   Бывший мафиози тут же кардинально изменился в лице. Удивление, отразившееся в его непроницаемо-черных глазах, казалось, не знало границ.    — Откуда ты зна… — хотел было в негодовании вскрикнуть Акутагава, но Дазай преспокойно приложил к его губам указательный палец, призывая умолкнуть.    — А вот это уже совершенно неважно, — улыбнулся Осаму. Рюноске, все еще зло хмуря брови и глубоко дыша из-за готового сорваться с уст крика, недовольно убрал чужой палец ото рта. — Важно другое: ты теперь на стороне Агентства.    — То, что я на стороне Агентства, не значит, что я с Агентством заодно, — надменно произнес бывший мафиози. Он все еще полагал, что всего лишь идет на уступку ради Хигучи. И только Дазай, да и остальные детективы могли представить — это вовсе не так.   Осаму загадочно сверкнул глазами и снова взглянул на круг.    — Раньше, особенно, когда в мафии появилась Кёка, я часто спорил насчет неё с онэ-сан. Она любила поговаривать: «цветок, который цветет во тьме, выживет только во тьме, и свет его погубит». Я думаю, это не совсем так. Цветок во тьме, что раз озарился светом, будет вечно стремиться к нему, потому что свет — это благо, — Дазай пристально посмотрел Акутагаве в глаза, и тот даже замер, вслушиваясь в его слова. — Однажды ты спас Хигучи жизнь и увидел свет. Она стала им для тебя, только ты этого не чувствовал. Ты — так же, как Кёка, — был всего лишь игрушкой в руках мафии. Ты всегда сомневался и убивал, чтобы скрыть сомнения. А любовь к Хигучи открыла тебе глаза и душу. И скоро — совсем скоро, я уверен, — ты поймешь, что я имею в виду.   Акутагава слушал недоверчиво, но мотал на ус. Дазай, конечно, тот еще подлец, однако в некоторые моменты он казался единственным, кому была доступна истина. Акутагава не любил такие моменты. Из-за ненависти к Дазаю он с трудом заставлял себя ему верить. Осаму вздохнул и сложил одну руку в карман тренча, а вторую опустил Акутагаве на плечо. Тот вздрогнул. Глаза его заблестели жаждой признания.    — Ты, кажется, всю жизнь мечтал о том, чтобы я признал тебя наравне с Ацуши? — спросил Дазай и, не дожидаясь торопливого кивка в ответ, продолжил. — Считай, что с этого момента ты получил моё признание, — Акутагава почувствовал, что в этот миг у него отнялось все, что только могло отняться. Глаза превратились в два огромных черных озера на бледном худом лице, и мысли в голове взметнулись куда-то вверх полчищем голодных кузнечиков. Дазай снова улыбнулся; очаровательно, как только он и умел. — Удачи, Акутагава-кун. У тебя непременно выйдет отличный энсо.   С этим напутствием детектив убрал в карман вторую руку и, насвистывая под нос песенку о суициде, пошел к двери из кабинета. Акутагава растерянно посмотрел ему вслед. Он так и не смог подобрать подобающих слов благодарности. Хотя кто знает — может, они и не требовались вовсе.    — И не забудь про фурин! — перед самым выходом напомнил Дазай и покинул кабинет. Акутагава усмехнулся. Потом подумал немного и вновь повернулся к каллиграфии. Энсо… Идеал вечности. Глубокое совершенство бесконечного мира в цельной окружности. Акутагава уже планировал в который раз перевесить круг в рамке, но закрывшаяся минуту назад дверь снова открылась, и бывший мафиози опять сердито обернулся. На пороге двери стоял Накаджима с кадкой в руках.    — Привет, Акутагава-сан! — бодро поприветствовал Акутагаву напарник. Теперь уже, видимо, не временный. — Я принес фикус!   Ацуши сообщил об этом так радостно, будто это был редчайший фикус во вселенной, за которым охотились ведущие преступные организации мира. На лице Акутагавы изобразилось глубочайшее раздражение. Он подошел ближе к Накаджиме и придирчиво оглядел кадку. Потом поднял испепеляющий взгляд на Ацуши, который нервно сглотнул. Он бы сейчас и зажим на галстуке с охотой стал царапать, только руки были заняты.    — А ты уверен, что это точно фикус, а не какая-нибудь традесканция? — грозно щурясь, спросил его Акутагава. Ацуши сглотнул еще раз.    — Ч-что такое «традесканция»? — наивно спросил он. Рюноске со вздохом потер переносицу. Неожиданно в открытой двери позади Ацуши появилась Хигучи с рулонами тонкой бумаги.    — Рюноске, пришли заказанные васи и тушь! — по привычке отрапортовала она, изменив в отчете лишь форму обращения к командиру. Лицо его значительно прояснилось.    — Прекрасно, положи, пожалуйста, на стол, — попросил Акутагава Хигучи. Та, добродушно кивнув, поставила рулоны на столешницу немного пыльного из-за переезда стола. Это был тот самый махагониевый стол, за которым Рюноске работал в мафии и с которым расставаться не желал ни в коем разе. Только здесь, в новом кабинете, он еще не нашел для него подходящего места.   Ацуши, появление которого если не проигнорировали целиком, то уж сейчас наверняка о нем забыли, опустил фикус на пол и вытер перчаткой вспотевший лоб, оглядев помещение.    — Здесь становится уютно, — сказал он. — Во всяком случае, лучше, чем в захламленной подсобке, что была тут до твоего появления, Акутагава-сан.   Акутагава фыркнул и снова посмотрел на круг. Он больше не хотел злиться, хотя и мог бы. Хигучи встала рядом с ним и тоже взглянула на энсо. Она помнила, какое важное значение он имел для Рюноске, вопреки тому, что и сама не знала, почему именно. Ацуши подошел к ним и с усмешкой глянул на каллиграфию, уперев руки в бока.    — Тебе нравится здесь, Рюноске? — робко спросила Хигучи. Тот кивнул, вновь закрывая рот ладонью.    — Здесь почти так же, как в штаб-квартире. Даже этаж — и тот четвертый, — Акутагава повернул голову к окну, глядя в него поверх макушки Ичиё. — Только шумно и воды не видно.    — Это не страшно, — уверил Накаджима. — Шумно у нас только в час-пик, и то — не каждый день.   Акутагава притворился, что этого не слышал. А потом различил неуверенный стук деревянных сандалей о кафельную плитку. Остальные, видимо, тоже, потому что через секунду все трое обернулись и увидали застенчиво переминающуюся с ноги на ногу Кёку с бенто. Кёка смотрела в пол, отчаянно пытаясь не трястись от страха, хотя ей это не очень хорошо давалось, и несмело протягивала бенто Акутагаве.    — Эт-то… эм… С новосельем, Акутагава-сан, — пропищала Кёка и зажмурилась, ибо привыкла бояться грозного мафиози, который, в целом, уже не считался мафиози в полном смысле этого слова.   Акутагава с подозрением заглянул в бенто. Накаджима и Хигучи из любопытства последовали его примеру.    — Дайфуку-зайчики! — ахнула Ичиё. В бенто ровными рядами лежали восемь моти с маленькими ушками из теста. Таких не продавали ни в одном магазине, разве что только в лавках можно было сделать их на заказ.    — На вид вкуснятина, — облизнулся Ацуши и обратился к Кёке. — Это Наоми помогала тебе готовить?   Девочка боязливо кивнула, даже не открывая глаз. Акутагава смотрел на презент, не зная, радоваться ему или злиться, ибо моти не любил, а Чуи поблизости не наблюдалось. Кёка продолжала стоять с вытянутыми руками, покорно ожидая участи, но Рюноске все еще медлил, потому что понятия не имел, как следовало реагировать на данное явление в присутствии Хигучи и Накаджимы. Ацуши, по всем законам жанра, не вытерпел первым и нелюбезно пихнул Акутагаву в бок. Тот аж поморщился.    — Не стой как вкопанный, возьми бенто и похвали ребенка, — прошипел Накаджима — Рюноске нисколь не усомнился — по-тигриному. Бывший мафиози дернулся и покорно взял коробку. Ацуши зашипел еще. — Теперь хвали. Хвали, она же для тебя старалась!   Акутагава раздраженно зыркнул на напарника и нерешительно протянул вперед одну руку. Потом так же нерешительно опустил руку Кёке на волосы и несколько раз грубовато, как робот, похлопал девочку по голове. Кёка аж напряглась, ибо под силой каждого хлопка её немножко относило назад. Ацуши наблюдал за сей картиной с недовольством. Потом перехватил руку Акутагавы, пока тот окончательно не вбил несчастного ребенка в пол, как строительную сваю, и прекратил таким образом насилие.    — Ну кто так хвалит! — воскликнул Накаджима. — Надо мягко, осторожно, Кёка же маленькая!   Он подошел к Изуми и погладил её по голове, дружелюбно улыбаясь.    — Молодец, Кёка-тян, хорошо потрудилась! Уверен, Акутагаве-сану понравится твой подарок.   Девочка тут же перестала трястись и доверчиво посмотрела на Ацуши. С ним Акутагава не казался ей таким страшным.    — Вот как надо, — Накаджима, тем временем, оглянулся на Рюноске. Тот стоял с каменным лицом и бенто и, вероятно, мысленно уже четвертовал несносного Тигра и закрутил его органы в банках с формалином.    — Я так и делал! — взорвался он.    — Нет, ты делал не так!    — Ты еще будешь говорить мне, как я делал, пенек шерстяной?!    — Какой я тебе пенек, чучело в плаще?!    — Ты кого чучелом назвал, ирод?!..   Хигучи с укором покачала головой. С некоторых пор это могло продолжаться бесконечно… Потом улыбнулась украдкой и посмотрела в сторону открытого окна. Над ним слабо покачивался на ветру колокольчик-фурин. Внизу его блестел глянцевой стороной маленький ярлычок с иероглифами. В иероглифах значилась известная фраза Лао Цзы, которую когда-то заставил выучить Акутагаву Дазай.   «Даже путь в тысячу ри начинается с первого шага».   Любой путь. Даже путь к примирению.