Инсендио

Пророчество было произнесено двадцатого февраля — оставался всего месяц до четырнадцатилетия сына. Она помнит его до сих пор, слово в слово, буква в букву: «…на двадцать втором году жизни, когда май почти иссякнет холодом, а цель будет близка — лёд подарит твоему сыну смерть, снег подарит ему забвение…» Она никому ничего не сказала. Им пришлось уехать: Колдовстворец никогда ей не нравился, никогда не нравился и её мужу — слишком холодно, ледяные стены давали о себе знать. Они избегут такого исхода, сбежав самостоятельно. Она ни за что не дала бы сыну умереть здесь так рано. * Антону, как никому другому, знакомо выражение «разрывает изнутри»: он чувствует это каждый день своей жизни, даже если очень старается отвлечься. Тяжело отвлекаться от самого себя, тяжело игнорировать не покидающее ощущение, будто что-то колет кожу с изнанки и норовит прорвать её вовсе. Тяжело не обращать внимание на зуд в костях и жжение в мышцах. Тяжело забыть про свою собственную магию. Антон всегда чувствовал её по-особенному, словно она — не его часть, словно волшебство в нём задержалось только на время и от него можно избавиться, вытащить из худощавого тела и отдать кому-нибудь нуждающемуся. Он никогда не слышал, чтобы Оксана или Дима так говорили о своей магии. В детстве Антон часто жаловался на то, что магия причиняет ему боль, что она сводит его с ума и ночами подкидывает только кошмары. В горячечных снах ему виделся чей-то холодный взгляд, а Шастун ненавидит мёрзнуть. В горячечных снах чьи-то глаза следили за ним, куда бы он ни пошёл, и не покидающее чувство преследования мотивировало Антона бежать — как можно быстрее и дальше, — но куда бы он ни пытался спрятаться, взгляд сопровождал его всюду. Антон просыпался ещё более уставшим, чем засыпал. Когда родители обратились к медикам, те с энтузиазмом объявили, что в Шастуне слишком много магии, и его тело с ней попросту не справляется. Они подозревали, что это пройдёт по мере взросления, но маме всё равно пришлось заплатить деньги за зачарованные украшения — кольца и браслеты, призванные поглощать излишки волшебства. Безделушки справились с болезненными ощущениями и кошмарами, однако не помогли избавиться ото всех симптомов: Антон по сей день чувствует ток магии — но с этим он свыкся. Гораздо больше проблем приносят вспышки, которые Шастун так и не научился контролировать. Последствиями являются сломанные волшебные палочки, ненароком разбившиеся прямо в ладонях хрупкие вещи и временами выходящая из строя под его руками техника. Заклинания на украшениях приходится менять примерно раз в полгода, и несколько часов, которые Антон проводит в больнице бок о бок с мамой или с кем-то из друзей, — единственное время, когда он ходит без всего на руках. Ему страшно, что он может разбить что-то посерьёзнее напоминалки подруги. На ночь Антон с кольцами и браслетами тоже не расстаётся — боится возвращения кошмаров. Вместо них Шастуну часто снится, что никакой магии в его жизни нет и никогда не было. Что он родился Нормальным, как его отец, и живёт среди таких же Нормальных людей. Что он носит на руках браслеты, просто потому что ему так нравится, а не из риска что-нибудь (или даже кого-нибудь — кто знает?) уничтожить. Что он учится в обыкновенной школе, а не в ледяной глыбе с дурацким названием Колдовстворец. Вы не подумайте, у Антона вообще нет претензий к российскому магическому образованию — это у образования есть претензии к Антону. Да, Антону тяжело даётся контроль над магией — и что? Он виноват что ли, что в нём этой самой магии так много, что хоть с Нормальными делись? Конечно, не виноват. Ну, поджёг парочку кабинетов, ну, снёс голову дедушке Ленину, спровоцировав истерику у местной старушки-завхоза, ну, сломал несколько палочек за последние пару месяцев — дальше-то что? Всё бывает, не только же с ним такое случается. С самого детства Антону приходится мириться с излишком собственной магии, в школе его как только ни называли за это: и неудачником, и бракованным, и странным — но то было только в самом начале. Потом Антон вместо того, чтобы простеньким заклинанием убрать мелкий мусор со стола, убрал вообще все предметы из классной комнаты, моментально став местным героем. Детей — даже магов — всегда было просто впечатлить. Честно говоря, иногда Антон и впрямь жалеет, что не родился Нормальным. Не было бы такого пристального внимания к нему хотя бы со стороны школьной администрации: серьёзно, сколько уже можно лезть со всевозможными расспросами и диагностиками? «Завидуют», — обычно фыркает Дима. Возможно, он в чём-то и прав. История знает случаи, когда в семье рождались дети с магией, недостаточной даже чтобы скастовать простецкое «акцио», но вот по-настоящему сильные волшебники — особенно в России — появляются редко. Умники до сих пор полагают, что выдающихся российских волшебников не так много, потому что от брака с Нормальным не может получиться сильный маг. Шастун эту теорию поломал — его отец обычный человек. Так что Антон для всяких престарелых профессоров словно цирковая обезьянка с динамитом: чёрт знает, когда решит рвануть, но посмотреть интересно. Поэтому он и старается без лишней надобности не колдовать, а делать всё руками. Серьёзно, зачем заваривать чай с помощью палочки? Придумали, блядь, чайные пакетики, удобные такие, на ниточке с бумажкой. Не Антону, конечно, жаловаться, в его стране к Нормальным хотя бы относятся положительно. С политикой равенства в свои годы в магической России настолько сошли с ума, что едва ли не раскрыли Нормальным со всего света, что мир волшебства, о котором они так усердно пишут и читают, реален. Браки с Нормальными стали считаться обыкновенным явлением и даже приветствовались, было вынесено решение не разделять магических и Нормальных детей до четырнадцати лет. В четырнадцать все волшебники и волшебницы счастливо и не очень отправлялись в Колдовстворец, выпускаясь оттуда только к двадцати годам. Все, мать его, маги в России. Антон даже знать не хочет, насколько огромна их школа на самом деле. По логике, она должна находиться где-нибудь в глуши — в тайге, например, — но Колдовстворец был перенесён при Ленине в глубокое Подмосковье. Антон подозревает, что сделано это было, потому что преподаватели тоже захотели почувствовать себя людьми, а не сидеть на выселках посреди нигде. Рядом с Колдовстворцем располагается небольшой населённый пункт, где есть все необходимые блага цивилизации: Антон со своей компанией часто гоняют туда в кинчик или в бар — благо, уже все совершеннолетние, не нужно у преподов разрешение спрашивать. Российское магическое пространство вообще очень тесно взаимодействует с миром Нормальных: к примеру, у всех уважающих себя волшебников есть мобильники, редко кто пользуется птичьей почтой. В обиходе и Нормальная одежда, и Нормальные хобби. Жизнь магов здесь, по сути, ничем не отличается от жизни обычных людей, с той лишь разницей, что первые себя без волшебных палочек не мыслят, а вот вторые справляются без них превосходно. Антон даже уважает их за это: люди облегчают себе существование технологиями, а не учат заклинания, чтобы мыть посуду. И не ныряют в камин (у кого в современном мире вообще есть камин в квартире, серьёзно), чтобы поговорить друг с другом — есть же скайп. Придумали, блядь, скайп. Антон так и говорит Оксане, когда они, оккупировав детскую площадку, докуривают по последней сигарете. — …они там вообще в средневековье живут, в Хогвартсе этом. Шмогвартсе! Я не хочу туда ехать, там даже мобильники не работают, и вокруг только какой-то микроскопический город с магическими магазинами и кабаками. И что мне там пить, пиво сливочное? Молоко с мёдом? Пиздец, Оксан, почему я? Это долгая история. Директриса первого сентября торжественно сообщила им, что этот год — особенный для отношений английского и российского магических сообществ, потому что Колдовстворец был избран для участия в Турнире Трёх Волшебников, а местом проведения — какая удача! — спустя всего пару десятилетий вновь стал Хогвартс. В Англии магическое сообщество немного двинутое, по скромному мнению самого Антона: слишком сильно абстрагируются от «магглов», хотя и кичатся тем, что победили в своё время этого их страшенного Волдеморта. Антон слышал, что большинство волшебников в Великобритании до сих пор ни разу не были в маггловском кинотеатре, и он считает это нездоровым. Ну, правда, он без Нормальных развлечений уже с ума бы сошёл — или разнёс Колдовстворец до последнего кирпичика из-за переизбытка энергии. Антон вообще вписывается в любую компанию Нормальных, ему с ними чаще комфортнее, чем с волшебниками. Не считая, конечно, Оксану и Диму. Последний стал его собратом по несчастью в этом году, Позова тоже решили отправить в Хогвартс, а вот Оксану оставили, и это, надо сказать, совсем какая-то мутная история. Антон никогда не был прилежным учеником, его проблемы с магией сказывались на успеваемости по каждому прикладному предмету, а теория редко бывала интересной. Шастуну нравится нумерология, а ещё он прямо-таки шарит в рунах. Но его в Англию отправляют не поэтому, а чтобы проконсультироваться с местными знатоками и колдомедиками, чего бы такого Антону (пред)принять, чтобы его магия угомонилась и перестала стремиться подорвать всё вокруг. Или чтобы эта самая магия помогла ему выиграть Турнир Трёх Волшебников, а заодно принести Колдовстворцу славу и популярность, реабилитировав репутацию российского магического сообщества. Антон этому делу никак способствовать не собирается — не придурок же он, чтобы участвовать в Турнире, в котором действительно бывают человеческие жертвы. Он и без того постоянно под угрозой — причём изнутри, а это даже обиднее. Оксана говорит, что Турнир Трёх Волшебников раньше проводился только между Англией, Францией и Болгарией, а после войны в конце девяностых все вдруг решили, что дружба народов — это хорошо. Теперь Турнир проводят раз в несколько лет, обязательное участие требуется от любой из стран-основательниц, а ещё две выбираются рандомно. Их директриса, небось, чуть в обморок не свалилась, когда узнала, что пришла, наконец, и их очередь. Оксана Антону ничего не отвечает, выкидывает окурок прямо на землю и, оглядевшись, шепчет быстрое заклинание, на мгновение достав из рукава толстовки палочку. Бычок исчезает. Антон закатывает глаза, поднимаясь, тушит сигарету о железный бок ближайшей урны и выбрасывает окурок. Фролова раскачивается ещё пару раз, закусив губу, и бормочет: — Всё будет нормально. Антон ей, честно признаться, не очень-то верит, но спорить не станет. Надо возвращаться в школу, он что-то сильно замёрз. * Сентябрь в Британии в этом году выдался слишком уж тёплым: Арсу даже не приходится набрасывать свитер поверх рубашки под мантию, чтобы выйти на улицу и усесться на лужайку рядом с Серёгой. Красный цвет его шарфа режет взгляд, но других надёжных друзей Арсений в Хогвартсе так и не нашёл. Тяжеловато искать себе компанию, когда ты на три года старше всех остальных — особенно это ощущалось на младших курсах. Мама всегда говорила, что со временем разница перестаёт ощущаться вообще, но Попов всё равно до сих пор чувствовал себя чужим в окружении семнадцатилетних. Хорошо, что это их с Серёгой последний учебный год. Они оба попали сюда одновременно, обоим было четырнадцать, когда родители увезли их из родной страны с подачи матери Арсения. Она говорила что-то про разрушающуюся в России магию, про то, что их роду важно сохранить древнюю родословную, что сыновья их чистокровных до первого колена семей должны жить в подобающей обстановке. Арсений с Серёжей дружили с самого детства, потому что их семьи довольно тесно общались. Идею мамы Арса подхватили родители Матвиенко, и первого сентября, вместо того чтобы ступать по ледяным ступеням Колдовстворца, они, одетые в мантии, вышагивали под звёздным потолком Большого зала. Ни один из ребят не был в восторге от такого поворота событий, среди одиннадцатилеток было сложно казаться младше, особенно Арсению с его-то ростом. Они с Серёжей много дрались с задиравшими их старшекурсниками, но быстро схватывали материалы совсем простых предметов. Магии в России учили ещё до школы, простенькое «вингардиум левиоса», например, знали все восьмилетки, так что расписание Арсению с Матвиенко подкорректировали, и какие-то занятия они посещали не со своим курсом. Так и сдружились с другими ребятами, все из которых, правда, уже выпустились и работают. Когда первого сентября седьмого курса МакГонагалл торжественно объявила, что в этом году в Хогвартсе снова проводится Турнир Трёх Волшебников, Арсений только глаза закатил. Серьёзно? На выпускном курсе? Когда ему нужно сдавать несколько ЖАБА (те, что они с Серёжей не сдали досрочно в прошлом году)? Арсений в который раз заводит разговор об этом, приземляясь рядом с Серёжей на лужайку, прежде сбросив сумку с плеча и слегка ослабив зелёный галстук. Он устал за сегодня, дурацкая нумерология, зачем-то необходимая в профессии колдомедика, когда-нибудь его добьёт. — Зато хотя бы ребята из России приедут, — усмехается Матвиенко. — Может, интересного чего привезут… — Чего? Трын-траву? — фыркает Арсений. Серёжа только смеётся в ответ. Встреча гостей назначена на сегодняшний ужин, и Попов — честное слово — совсем не понимает, что именно его так сильно тревожит, но у него отвратительное предчувствие, словно должно произойти что-то плохое. Серёга говорит, что Арсений — параноик, но у магов редко бывают предчувствия понапрасну. К вечеру Попов накручен так, что едва ли не подпрыгивает от каждого резкого звука и движения со стороны однокурсников. Серёга садится за слизеринский стол бок о бок с ним — клал он на межфакультетскую войну — и пихает Арса в бок. — Ты на смерть похож. — Не смешно. — Не смеюсь. Матвиенко и правда выглядит обеспокоенным, смотрит вопросительно и тарабанит пальцами по столу. Тоже, что ли, накрыло предчувствиями? — По логике вещей, — начинает Арс. — Ничего не должно произойти, они просто помпезно войдут в зал, и… Двери распахиваются так громко, что Попов снова вздрагивает и весь превращается во внимание: чересчур бледный и напряжённый, словно штык проглотил. Первым в зал заходит высокий мужчина в пиджаке, шепчет какое-то заклинание и над головами всех присутствующих начинается снег — простая и красивая магия, которой здесь пользуются перед рождеством. Следующим мановением палочки волшебник задувает все свечи, и зал погружается в темноту: только потолок привычно продолжает сверкать далёкими звёздами. В зал, судя по шуму, проходят ученики, а после Арсений наблюдает воочию, как может работать магия, если применять её не в быту и не ради войны, а для чего-то настолько красивого, и — взаправду волшебного. Стройный шёпот проговаривает заклинание, и концы палочек вошедших загораются синим неоном. Ученики одновременно взмахивают руками, и огоньки медленно превращаются в росчерки. У каждого из ребят, очевидно, своя траектория, потому что свет складывается в движущееся изображение: огромных размеров медведица волочит грузные лапы по каменному полу Большого зала, а рядом с ней, то и дело спотыкаясь, косолапит медвежонок. Арсений чувствует, как одна из снежинок приземляется ему на кончик носа, и в этот же момент молния ещё чьего-то заклинания заставляет потолок вспыхнуть северным сиянием. Дойдя до преподавательского стола, медведица лениво оборачивается к залу, широко разевает пасть и оглушающе рычит, пока последний росчерк волшебства не рассеивается в полумраке. У Арсения мурашки стройными рядами бегут по коже: он-то ожидал увидеть хоровод и кокошники. Взмах палочки — и свечи в зале снова зажигаются, снег перестаёт засыпать столы, исчезая насовсем. Арсений осматривается и убеждается в том, что не единственный впечатлён представлением. Через мгновение зал погружается в аплодисменты, а Попов разглядывает «новеньких»: подростков в обыкновенной маггловской одежде — толстовках и джинсах, с рюкзаками на плечах и самодовольными улыбками на губах. Арсений благополучно пропускает мимо ушей приветственную речь шедшего впереди всех мужчины в пиджаке, разбирает только что-то про то, что он не директор. Вместо этого Попов задерживается взглядом на одном из учащихся. Надо сказать, не выделить его из толпы тяжело — тот ростом даже выше, наверное, чем сам Арсений. Парень в клетчатой рубашке и джинсах нервно теребит манжет, пытаясь его расстегнуть, а когда ему это удаётся — раздвигает многочисленные браслеты, чтобы посмотреть на запястье. Что он там видит, Арсению не разглядеть, но любопытство почти что подбрасывает его с места. Попов забывает про свою тревогу, и, когда Серёжа его одёргивает, почти что отмахивается. Он был недоволен приездом соотечественников до того, как те зажгли палочки. Теперь ему хочется познакомиться поближе, и предвкушение самодовольно поселяется где-то внутри — он не должен ударить в грязь лицом. Арсений говорит: — Надо с ними познакомиться. Серёжа закатывает глаза и всплёскивает руками. — Да неужели… * Он не стал пробовать скастовать неоновый свет, не стал рисковать и задувать свечи, но решился отправить на потолок северное сияние — и впервые навредил себе, а не кому-то ещё: на правой руке красуется длинный ноющий ожог. Антон поверить не может: он едва зашёл в эту треклятую школу, а всё уже выходит из-под контроля. Шастун только надеется, что сможет каким-то образом написать Оксане, что забыл в комнате блок сигарет. Может, она вышлет ему новые, потому что здесь, очевидно, ничего подобного не найдётся. Все четыре стола в какой-то момент увеличиваются, и Антон садится за ближайший — сидящие за ним учащиеся носят синее. Дима смотрит на него полувопросительно, и Шастун демонстрирует ему ожог. Дима не успевает сказать заклинание, потому что в Большой зал разноцветным вихрем заносятся индийцы — их сопровождает бой барабанов и смех. Пиздец, думает Антон. Куда он попал? * Впервые они пересекаются семнадцатого сентября.