I need you tonight

Помощник шерифа города Сторибрук Эмма Свон просыпается со странным ощущением во всем теле — будто бы ее всю ночь били, причём били чем-то очень тяжёлым. Впрочем, это не такое уж незнакомое для неё ощущение — как любой выпивающий человек, Свон не раз просыпалась по утрам с гудящей головой и болью во всем теле, но сегодня ей особенно худо, и, пытаясь прийти в себя, она некоторое время лежит, не двигаясь и вспоминая, где она умудрилась так набраться. Потом Эмма медленно приоткрывает глаза, опасаясь, что безжалостный утренний свет резанет по чувствительной сетчатке и тут же ослепит ее. И внезапно она понимает, что находится не у себя дома. Эмма лежит на кровати, но не на своей, однако и кровать, и спальня ей абсолютно точно знакомы. Точнее, не совсем знакомы, потому что в эту спальню Эмму никогда не приглашали, но она тут же безошибочно определяет, в чьем именно доме может находиться подобная комната: светлая, большая, с мягкой кроватью, дорогими гардинами и туалетным столиком в духе Марии Антуанетты. Спальня Регины Миллс? Личные покои бывшей королевы? Святая святых самой загадочной женщины Сторибрука? Свон, уже не боясь за глаза и голову, резко садится на кровати, принимая вертикальное положение и похолодевшим затылком понимая, что не ошиблась. Каким, мать ее, образом, она могла попасть в спальню Регины Миллс? И где в таком случае сама Регина? Озираясь по сторонам, Эмма затуманенным взглядом фиксирует, что ее одежды нет ни на кресле у кровати, ни на столике, ни на полу, но сама она — слава богу — полностью одета. Но во что! Посмотрев вниз, Свон обнаруживает на себе одну из пижам мэра, шелковую и дорогую, темно-вишневого цвета. Она уже в полный голос стонет и хватается за голову. Как же так? Почему она в кровати Регины? Почему одета в ее одежду? Почему самой Регины нет рядом? И что, черт побери, случилось вчера, раз сегодня она оказалась в месте, где ей следовало бы быть меньше всего? Еще одна странность, которая пугает больше других — что Эмма совершенно не чувствует похмелья. Во рту нет мерзкого привкуса, голова почти не болит, но память не возвращается, и что было вчера, Свон вспомнить никак не может, как ни напрягает воспалённый мозг. Надо выйти из спальни и найти Регину, решает она наконец. Будь что будет, ведь вряд ли могло случиться что-то настолько плохое, что бывшая королева испепелит ее огненным шаром или превратит в лягушку, раз уж Эмма лежит в ее пижаме и заботливо укутана одеялом. Правда, ситуация не из обычных — ведь если ты просыпаешься в чужой кровати, хотя у тебя есть своя и в ней есть муж, то чаще всего это означает… Секс? Ну давай, Эмма, будь честной с собой. Ты рассматриваешь такой вариант, ведь правда? Ты в спальне Регины Миллс, и где-то в глубине твоего воспаленного мозга уже мелькнула мысль, что тебя пустили в эту кровать не просто так. Эмма сдавливает руками виски. О нет! Я не буду об этом думать, не буду, не буду! А мерзкий шепоток все не унимается. А почему тогда ты здесь? Почему на тебе ее пижама? Почему от тебя пахнет Региной, ты ведь уже уловила это и не отнекивайся! Ты вся пахнешь ею, ее духами, теми самыми, которые сопровождают бывшую королеву всюду — зрелый запах красивой сложной женщины, и ты его чувствуешь на себе, ты вся пропитана им, не так ли? Нет! Эмма почти говорит это вслух, тряся головой, отгоняя демонический шёпот, но потом вдруг видит телефон, лежащий на прикроватном столике. Один пристальный взгляд на него тут же доказывает — это телефон Регины. А где ее собственная трубка? Почему сама она здесь, но нет ни одной ее вещи? И ещё… Почему у нее такое ощущение, что все в этой комнате просто отрицает присутствие в ней Эммы Свон? Эмма берет телефон Регины, включает его, код блокировки ей известен — дата рождения Генри — потом открывает список звонков и видит странную-престранную вещь. Не первую за сегодня. Ведь чтобы оказаться в постели другого человека — с целью заняться сексом или просто лечь спать — нужно с этим человеком встретиться, но журнал звонков Регины подтверждает то, что помнит и сама Эмма: они не звонили друг другу. Она уже не может сказать, когда последний раз общалась с Региной, потому что Генри был достаточно взрослым, чтобы решать, где ему ночевать и когда приходить, и таким образом нужда в звонках Регине отпала. И получается, Эмма оказалась в ее спальне без единой на то причины, а это уже начинало пугать по-настоящему. Она пролистывает весь журнал звонков до самого низа и находит свое имя в строке месячной давности. Так вот когда они созванивались. Эмма спросила насчет дня рождения Генри, мадам бывший мэр сухо ответила, весь разговор длился от силы минуты две. И все! Так какого ж хрена она лежит в пижаме Регины в ее постели и пахнет духами, которые носит на себе женщина, звонящая ей раз в месяц? На это у Эммы нет ответа, но, аккуратно кладя телефон на столик, она вдруг обращает внимание на маникюр у себя на пальцах. Маникюр? Но она не делала его уже полгода, наверное, с самой свадьбы с Крюком. Эмма вообще никогда не отличалась любовью к женским штучкам, таким, как еженедельная трата целого дня на салоны и спа-отели, и то, что ее ногти украшает потрясающий свежий алый лак, приводит ее в ступор. Алый лак? Холодея, Свон смотрит на ноги, виднеющиеся из широких пижамных штанин. По ее спине ползет противная струйка пота. На ногтях пальцев ног тоже свежий педикюр. Она встает, пытаясь понять, где в спальне Миллс зеркало, лихорадочно озирается, потом замечает его в дальнем углу возле двери гардероба. Медленно, делая каждый шаг так, словно он последний, Эмма Свон подходит к высокой раме, которая отражает человека во весь рост. Осторожно заглядывает туда и даже не успевает вскрикнуть — ее собственный кулак намертво запечатывает рот. От ужаса Эмма не может пошевелиться. В зеркале отражается Регина Миллс. ********************* Регина Миллс, она же бывшая Злая Королева, она же бывший мэр Сторибрука, видит странный сон: она лежит в постели с мужчиной, и этот мужчина трогает ее там, где уже давно никто не трогал. Тело реагирует как надо, но ощущение слишком отчетливое для сна, волосатая рука гладит ее ягодицы, приспуская трусики, чужой запах проникает в ноздри, заполняя все вокруг, и это неприятно, потому что от мужчины пахнет дешевым одеколоном, спиртным и чуточку едким потом. Знакомый запах, сквозь сон думает Миллс, но вспомнить, кому он принадлежит, никак не может. И вообще этот сон ей не нравится, и она ерзает, пытаясь проснуться, но тело мужчины уже навалилось сверху так плотно, что высвободиться не удается, и она недовольно мычит, отпихивая этого кого-то, впрочем, не очень успешно. — Ну, детка, — вдруг хриплый голос врывается ей прямо в уши, и Регина, охваченная ужасом, широко открывает глаза. — Тебе же нравилось… Сквозь мутную пелену перед глазами она видит Киллиана Джонса, который тянется поцеловать ее, в то время как его рука остается в святая святых — на ее обнаженной заднице. Издав крик ужаса, Регина с силой отпихивает пирата и пулей вылетает из постели. — Джонс? — От испуга ее голос становится высоким и малоузнаваемым, и она лихорадочно прикрывается руками, осознавая, что стоит в одних приспущенных трусах, а выше все обнажено и открыто его взгляду. Пират ласково и похабно улыбается, откровенно изучая ее тело. Регина, судорожно прикрываясь одной рукой, натягивает трусики. — Ты чего? — Говорит он хрипло и похлопывает по кровати рядом с собой. — Ты же всегда любила это… Всегда любила? От омерзения и страха Регина не может вымолвить ни слова. Потом сознание немного проясняется, и она осознает, что это не ее спальня. Это вообще не ее дом, это дом… В голове щелкает: красная куртка на стуле, на полу небрежно брошенные джинсы, полуголый пират в постели… Она у Эммы? Но как, почему? Не найдя ничего лучше, Регина цепляет взглядом рубашку, валяющуюся на столе, быстро накидывает ее и бежит туда, где, по ее расчетам, должна находиться ванная. Захлопнув дверь, она прислоняется к ней спиной, словно боится, что Джонс ринется за ней. Так, нужно успокоиться. Да, проснуться в постели Эммы да еще с пиратом — это не очень обычно, но всему должно быть какое-то объяснение. Она трет руками виски. Надо вспомнить, что было вчера вечером… Она поужинала, выпила бокал вина, потом почитала в спальне, пришел Генри, пожелал ей спокойной ночи и все! Она уснула. Не было ничего больше! И лунатизмом она никогда не страдала! Так каким же образом она, Регина Миллс, могла очнуться в спальне Эммы Свон с ее собственным мужем? Регина чувствует подступающую к горлу тошноту. Она оглядывается по сторонам. Ванная комната Свон, как и ожидалось, оставляет желать лучшего. Ни тебе стерильности, ни порядка, всюду разбросаны вещи, на полу смятые мокрые полотенца, душевая кабина открыта, а ванну не чистили, похоже, минимум полгода. Схватившись за раскалывающуюся голову, Регина ощупью добирается до раковины и с наслаждением плещет себе в лицо ледяной водой. За дверью слышатся шаги, а потом раздается осторожный стук: — Эй, ты в порядке? Что опять не так? — Я в норме, — отзывается Регина, но ее горло так сдавило от ужаса, что она не узнает свой собственный голос — он какой-то странный, слишком высокий, что ли… А потом она поднимает голову и видит свое отражение в зеркале. Громкий крик, такой страшный, что она не успевает сдержать его, рвется из груди, и Крюк начинает барабанить в дверь уже по-серьезному. — Эй, да что там у тебя? Эмма? Эмма! Регина, не отрываясь, смотрит на свое отражение в заляпанном пастой зеркале. Да, Эмма. Он называет ее Эммой, потому что она — Эмма Свон. Припухшие от сна веки, золотистые волосы, растрепанные и торчащие дыбом, розовые бледные губы. Она — Эмма Свон. Крюк налегает на дверь, и Регина вдруг овладевает собой. — Все в порядке! — Кричит она и сама морщится, до того противным ей кажется этот голос. — Я в норме! Джонс, похоже, успокаивается, чего не скажешь о самой Регине. Что же произошло? Как могло случиться, что она заснула в своем теле, а проснулась в теле Свон? И почему? Почему именно в ее теле? Регина умывается еще раз, потом застегивает рубашку на все пуговицы, стараясь не смотреть на Эммино — ставшее теперь ее — тело, потом выходит. Ей нужно найти телефон. Если она оказалась внутри Эммы, то Свон — страшно подумать — внутри неё. А если нет? Если Эмма исчезла, а Регина Миллс все так же считает себя Региной и ходит в доме на Миффлин, полностью уверенная, что она и есть бывший мэр и мама Генри? Что делать тогда? Крюк все еще в комнате. Он успел натянуть тренировочные штаны, но торс его обнажен, и Регине неприятно смотреть на волосатое тело пирата. Она неловко прячет глаза, а сама озирается в поисках телефона. Где же в этом бардаке может быть трубка Эммы? — Как ты, детка? — Крюк подходит ближе, протягивая к ней руки (и вторую, с протезом, тоже), но Регина ловко уворачивается от его объятий. — Все хорошо, просто паническая атака, — уклончиво говорит она и продолжает искать телефон, брезгливо вороша разбросанные повсюду вещи. — Ну вот, — ворчит он, пытаясь удержать ее. — А я так надеялся, что мы пошалим с утра. Регина морщится, но он сильнее, его руки притягивают ее ближе, опять опускаясь на ягодицы. Обнаженной кожей Миллс чувствует горячую шершавую ладонь. Ей неприятно — и, похоже, Эммино тело с ней солидарно. — Ты не видел телефон? — Спрашивает она в тот самый момент, когда губы Джонса уже почти закрыли ее рот. В руке отчетливое ощущение огненного шара, который она с удовольствием запустила бы в пирата. Но магия Эммы другая — она светлая, добрая, и шар остается недосягаемой мечтой. — Да вон лежит, — чуть обиженно отвечает пират и отпускает Регину. Она хватает трубку, краем глаза отмечая, что Джонс рывками надевает толстовку. Значит, собирается уходить. — Я за кофе, тебе взять? О боже, да, мысленно стонет Регина и уже открывает рот, чтобы сказать «ванильный капучино без кофеина», но тут же захлопывает его. — Мне как обычно, — она заставляет себя мило улыбнуться. Крюк поднимает лохматые брови. — Эмс, так ты все время пьешь разное. То черный без сахара, то латте, а вчера вообще чай пила. Регина хмыкает про себя. Значит, Свон даже в тридцать пять лет не знает, что она любит. Интересно. — Это зависит от количества выпитого накануне, — шутка, достойная Свон. Пират усмехается. — Узнаю свою девочку. Ладно, возьму тебе двойной американо. Его ты еще не пила на этой неделе. Регина уже не слушает. Она открывает журнал звонков Эммы. Тут и Генри, и Снежка, и Чарминг, и Руби и много кто еще, нет только ее, Регины. Листая список контактов, Миллс обнаруживает, что на букву «М» ее нет. Нет и на «Р». Что ж такое? Приходится искать номер, пролистывая все контакты подряд, но его нигде нет. Лишь в самом конце Регина натыкается на странный набор цифр, помеченный аббревиатурой «НСКС». Знакомый набор… похоже, это ее номер… Но почему-то «НСКС»? Ладно, думает Миллс, с этой шифровкой я еще разберусь. Нажав зелёный кружок, она долго ждет ответа, и лишь после десятого гудка трубку, наконец, снимают. — Да? Господи, это же ее собственный голос. Хуже не придумаешь — разговаривать с самой собой, просто мечта психотерапевта. Регина стискивает зубы, борясь с внезапным приступом паники. — Эмма? — Почему-то шепотом говорит она, и в трубке раздается облегченный вздох. — Господи, да! Это ты? Регина? Это ты? Минутное облегчение затапливает все существо Регины: все же приятно осознавать, что в такой жуткой и кажущейся невозможной ситуации она не одна. Переведя дыхание, Миллс садится на кровать. — Это я, да. Я проснулась в твоём теле. — Я тоже! — Почти кричит Эмма. — Что это за чертовщина, как так получилось? Регина морщится, ей приходится отвести руку с трубкой на приличное расстояние от уха, чтобы не слышать свой собственный визжащий голос. — Успокойся! Эмма! Эмма! — Она пытается придать голосу Свон нотки властности и, похоже, ей это удаётся. — Мы во всем разберёмся, но тебе надо успокоиться. — Я тогда сейчас же приеду, — и, судя по звукам, Эмма планирует бежать к ней прямо так, с телефоном, прижатым к уху, в пижаме и домашних тапочках. — Стой! — Регина почти кричит в трубку. — Ты вообще выходила из спальни? Видела Генри? Эмма вдруг замирает. Об этом она не подумала. Не подумала ни о Генри, ни о других людях, окружающих их — ведь нужно будет общаться с ними и делать это так, будто она — Регина. — Я его не видела. Он дома? — Судя по времени, — Регина взглядывает на часы. — Он должен уходить в школу. Есть два варианта — он либо просто уйдёт, либо постучит к тебе, чтобы попрощаться. Ты должна казаться естественной, поняла? Не пугай его! Мы не будем пока ничего никому говорить. — Х…хорошо, — Эмма глубоко вздыхает. — А… Киллиан там? Судя по ее голосу, Свон смущена, и Регина слегка краснеет, вспоминая утренние домогательства пирата. — Он ушёл за кофе, — коротко сообщает она. — Я сейчас оденусь и приеду к тебе сама, ясно? Судя по всему, тебе пока рано появляться в обличье бывшего мэра на публике. Ну, а сыграть взбалмошного шерифа уж я смогу. Эмма обиженно сопит в трубку, и Регина заканчивает раздавать указания: — Приведи себя в порядок, хорошо? Прими душ, выпей кофе, что ты там делаешь с утра, а потом я приеду и мы во всем разберемся. И, только лишь положив трубку, Регина вдруг понимает, что если Эмма пойдёт в душ, то мыть она будет не себя. — Черт! На прикроватном столике стоит уродливая ваза — явно подарок Мэри Маргарет — ее-то Регина и отправляет в полет через всю комнату. В конце концов, в таком бардаке Эмма и не заметит осколков. ********************* Оставшись одна, Свон осторожно выглядывает в коридор. Никаких звуков не слышно — наверное, Генри и правда ушёл в школу, не захотев ее будить. Точнее, не ее, а свою приемную мать, у которой он ночует раз-два в неделю. Она на цыпочках проходит до его комнаты, легонько толкает дверь и обнаруживает пустую, наспех заправленную постель с серым покрывалом. Дышать становится немного легче: все же она не готова пока изображать Регину на публике, да и вряд ли у неё получится. Нужно как-то убить время до приезда Миллс, решает Эмма. Что там она говорила? Кофе? Душ? Желание помыться ощущается так сильно, что вся кожа словно чешется — чужой запах колом стоит в ноздрях, и Эмме кажется, что она просто умрет, если не встанет под горячую воду. Но ведь тогда… Тогда ей придётся мыть Регину. Технически ведь у нее теперь тело бывшей королевы, и касаться его несколько… неловко… Угу, неловко — это ещё мягко сказано. Но ведь если они застряли в телах друг друга надолго, то однажды это все равно случится — нельзя же не мыться и не раздеваться вовсе. И где-то в глубине души — но об этом Эмма старается не думать — ей безумно хочется посмотреть, так ли холодная и неприступная Регина Миллс красива без одежды, как это представляется, глядя на ее обтянутые юбками или брюками бёдра и изящные ключицы в вырезах дорогих блузок. И тогда она, словно воровка, оглядывается по сторонам, а потом идёт обратно в комнату Регины, где тщательно запирает дверь на замок. Щеки ее горят, а об уши можно прикуривать сигарету. Развязывая пояс халата, наброшенного перед выходом в коридор, Эмма чувствует себя котёнком, стащившим сосиску. Но и Регина будет смотреть на неё… Или уже смотрит, ведь Эмма готова спорить, что бывшая королева не пропускает утренний душ ни при каких обстоятельствах, а значит… значит, все вполне честно. Она отбрасывает халат и берётся за пуговицы на пижамной куртке. Вопреки всему ужасу этой ситуации, в ней есть нечто притягательное, завораживающее. Оказаться в чужом теле, да не в чьём-нибудь, а в теле бывшего злейшего врага, а теперь недоподруги — самой красивой и загадочной женщины города — Регины Миллс. Всегда такой отстранённой, высокомерной, холодной… Узнать, чем она живет и как живет в своём роскошном особняке, где не прижился ни один мужчина, кроме Генри, стать ближе, причём ближе настолько, насколько это возможно… Эмма расстегивает последнюю пуговицу и осторожно освобождается от куртки. Теперь она по пояс обнажена, но вниз посмотреть не решается. Ее соски напряжены — черт, не ее это соски, и почему вдруг тело Регины Миллс возбудилось от мыслей Эммы Свон? Это же ненормально как-то. Впрочем, вся эта ситуация ненормальна, думает Эмма со странной легкостью и смотрит вниз. У неё перехватывает дыхание, потому что — о боже — эта женщина и вправду прекрасна. Кто бы мог подумать, что в возрасте сорока лет можно сохранить такое упругое тело с подтянутым животом и высокими, полными грудями? Эмма с благоговением оглядывает смуглую кожу, а потом осторожно освобождается от штанов. Зеркало услужливо отражает обнаженную Регину Миллс, которая смотрит на саму себя с нескрываемым вожделением. — Боже, — говорит вслух Эмма, глядя на крутые бёдра и аккуратную темную полоску между ними. — Боже! Так, нужно остановиться. Это тело не ее, оно дано ей во временное пользование, и нужно позаботиться о его чистоте. Хотя, по мнению Эммы, это излишне. Регина пахнет… пахнет божественно, что уж там говорить. Она мягкая, нежная, с тонкой смуглой кожей, и в сгибе локтя ее аромат чувствуется сильнее, и Эмма не может отказать себе в удовольствии зарыться туда носом. Господи боже, что она делает? Она замужем за Киллианом, она женщина, и вот теперь чуть ли не дрочит на саму себя, глядя в зеркало, потому что Регина Миллс оказалась такой привлекательной, и вся эта красота пропадает даром, хотя ей вообще не нужно одеваться, и если бы Эмма знала… И что было бы? Насмешливый голос в голове принадлежит Регине. Что было бы, Эмма? Ты бы подкатила ко мне? Впрочем, Регина бы не употребила это слово, нет, не она, только не она. Хорошо, ухаживала бы за ней? Носила цветы и водила по ресторанам? Насколько Эмма понимает, Миллс не лесбиянка, в ее жизни были лишь мужчины, и последний — Робин — даже оказался истинной любовью или как ее там. И на что ты рассчитываешь, Эм-ма? Глядя на спелую грудь Регины с темными сосками, Свон вдруг поднимает руки и накрывает их ладонями. Ощущение настолько острое, что ее всю пронзает невыносимое желание. То ли Регина так же возбудима, как и сама Эмма, то ли ощущения Свон передаются этому телу, но между ног моментально становится мокро, и Эмма болезненно охает. Так, в душ, немедленно. И желательно, в ледяной. И забыть тело с атласной кожей и напрягшимися сосками, забыть горящие огнём карие глаза в зеркале. Вот, значит, как Регина выглядит, когда возбуждена… Такой Эмма ее ещё не видела, и теперь это будет забыть нелегко. А если бы увидеть эти глаза под собой, эти кудри веером на белой подушке, эти тонкие руки тянутся обнять, притянуть к себе, а запах опьяняет… Эмма встаёт под ледяные струи. Желание немного отступает, сменяясь страхом при мысли о том, что будет дальше. Стараясь не смотреть вниз, она берет гель для душа с запахом персика, намыливает мочалку и моет тело Регины, не касаясь руками. Когда она проводит губкой между ног, движение болезненно отдаётся где-то в сердце, и Свон стонет от остроты ощущений. Вот каково быть возбужденной Региной Миллс, а уж видеть ее такой — это просто… просто потрясающе… Потом она выходит из душа, кутаясь в махровый халат, открывает гардеробную и потрясённо ахает: длинные ряды платьев, блузок, костюмов, юбок, целый шкаф с туфлями — такого Эмма и представить себе не могла. Правда, при мысли, что она будет ходить в одном из этих невыносимо узких нарядов да ещё на высоченных каблуках, ее охватывает что-то похожее на панику. Ну уж нет, решает Эмма, только не сегодня! Вообще, пусть НСКС решает, что надеть, вот придет и выберет что-нибудь подходящее к тому случаю, когда ты просыпаешься утром в чужом теле. Мстительно усмехнувшись, она захлопывает дверь гардеробной и, как была, в халате и тапочках, спускается вниз. На кухне как всегда идеальная чистота, на ровной поверхности кухонного острова ни пылинки, и Эмма вспоминает, что в данный момент бывшая королева наверняка стоит в ее маленькой кухоньке, напоминающей пейзаж после битвы. Ни она, ни Крюк не утруждают себя готовкой, но и порядок наводить никто не собирается, поэтому стол вечно заляпан остатками вечерней пиццы или китайской еды, в холодильнике, кроме пива и крылышек из KFC, ничего нет, а тарелок всего две. Эмма никогда не была примерной хозяйкой, и замужество не изменило ее, так что мисс Миллс приедет почти наверняка в состоянии подавленного бешенства, ведь Генри тоже бывает там, а значит, видит этот бардак и ест вредную пищу. Для приготовления кофе Регина когда-то купила сложную кофемашину, вполне годящуюся для кухни ресторана, но Эмму она не пугает: в жизни ей довелось побыть и баристой, к тому же она часто ночевала у Регины, пока не вышла за Киллиана Джонса и они с женщиной еще изображали дружеские отношения ради Генри. Вскоре после свадьбы Эмма поняла, что ей больше не рады в особняке на Миффлин-стрит, и перестала навязывать свое общество. С тех пор их общение с Региной свелось к поздравлениям на праздники и нескольким совместным ужинам в доме Чармингов — вероятно, лишь потому, что отказать Снежке Миллс не смогла. В течение этих ужинов фразы, сказанные ими друг другу, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Эмма делает себе кофе и в ожидании его рассматривает свое новое отражение в идеально начищенной сковороде. Так забавно видеть чужое лицо, в этом есть нечто больное, но одновременно безумно интересное, ведь ты за долгие годы привыкаешь к ощущению своего тела, своим зубам, рукам и ногам, а тут перед тобой абсолютно иной человек, и его тело становится твоим, и Эмма прислушивается к тому, что происходит у Регины внутри: вот немного учащенно бьется сердце, слегка покалывает висок — предвестник будущей мигрени — желудок требует пищи, а левый глаз видит хуже правого… Она поднимает руку и касается губ — губ Регины, сейчас ненакрашенных, таких мягких, и понимает, что давно хотела это сделать. Эти губы на ощупь просто бесподобны. Кофемашина бодро пищит, возвещая о готовности кофе, и Эмма опасливо кладет сковородку на место. Ее рука чуть-чуть дрожит, то ли от страха, что Регина могла ее застукать за разглядыванием себя, то ли от новых ощущений в глубине тела — магия бывшей королевы тоже ведет себя не так, как магия самой Эммы. Свою магию Свон всегда чувствует как нечто пушистое, щекочущее пальцы рук и желудок, а магия Регины совсем иная. Она, словно возбуждение, концентрируется где-то в бедрах, пробегает под кожей и наполняет грудную клетку опасными чувствами. Эмма пьет кофе с найденной в хлебнице цельнозерновой булочкой, потом бесцельно слоняется по дому, поражаясь чистоте и порядку, который, казалось, поддерживается сам собой, и, наконец, спустя тысячу лет раздается долгожданный звонок в дверь. О господи, наконец-то! Эмма вприпрыжку несется к выходу, распахивает дверь, но на пороге не Регина. Это чертов Арчи-сверчок, и он явно обескуражен, видя бывшую королеву в махровом халате и с мокрыми, растрепанными, торчащими во все стороны волосами. — Мисс… гхм… Регина? — Краснеет он и опускает глаза. Эмма в смятении смотрит на мнущегося у порога мужчину. Впустить его в дом или оставить здесь? Что сделала бы Регина? Потом она вспоминает, что находится в теле бывшей королевы и недовольно хмурит брови. — Что вам угодно? Ей кажется, что ее тон вполне соответствует тону Регины, принимающей недостойного подданного, но Арчи, кажется, удивлен. — Мы с вами договаривались встретиться, вы забыли? Вчера я звонил, и вы сказали, что сможете принять меня утром. Эмма в замешательстве смотрит на мужчину и даже делает несколько шагов назад, намереваясь впустить его, как вдруг вторничную тишину раннего утра на Миффлин-стрит оглашает громкий и странный звук — будто бы по асфальту волочат консервную банку. Его сопровождает визг тормозов и шуршание шин. Из-за поворота медленно выезжает жук Эммы, но как выезжает! Его болтает из стороны в сторону, мотор фыркает, машина то и дело задевает колесами бордюр, и Свон сразу понимает, что Регина не умеет управлять машиной с механической коробкой передач. Она с ужасом смотрит, как вихляющий жук проезжает мимо калитки, затем с отвратительным скрежетом останавливается, едет назад, снова останавливается, и, наконец, раздается громкий звук поднимаемого ручного тормоза. Арчи удивленно глядит на это безобразие: из жука, чертыхаясь, выходит Эмма Свон в своих любимых узких джинсах и красной куртке, вот только прическа у нее совсем другая, волосы изящно заплетены в косу, а на шее шарфик, который явно позаимствован из гардероба Мэри Маргарет. Увидев Арчи у порога и неодетую себя, Регина-Эмма посылает Свон уничтожающий взгляд и приближается с явным намерением свернуть кому-то шею. — Мисс Свон? — Удивленно спрашивает Арчи. — Что-то с машиной? — Ага, — отвечает лжеЭмма, не сводя глаз с той Эммы, которая в ее теле стоит на пороге, пытаясь запахнуть халат на груди. — А вы какими судьбами тут, мистер Хоппер? — Я… — Арчи оглядывается на Эмму. — У нас была назначена встреча с мисс Миллс, но она, похоже, забыла… Эмма кивает как китайский болванчик и отступает еще назад, гадая, сразу ли ее убьет Миллс или все же подождет. Потом она вспоминает, что у нее во владении находится нечто очень важное для бывшей королевы, и немного успокаивается. — Мистер Хоппер, — с обманчивой вежливостью говорит Регина, останавливаясь перед Арчи. — Боюсь, сейчас не лучший момент. Мисс… Миллс и мне надо обсудить вопрос, связанный со школой Генри. Это очень важно и не требует отлагательств. Арчи кивает, он явно не понимает, что происходит, но тон лжеЭммы такой ледяной, а сама она так строго смотрит на Сверчка, что ему ничего не остается, как согласиться. — Хорошо… — Бормочет он. — Мисс Миллс, тогда давайте потом созвонимся, или вы зайдите ко мне в офис. И помните, что я вам говорил… про самоконтроль… — Да-да, — отвечает Регина в теле Эммы и захлопывает дверь, оказываясь в полутемном холле. Глаза ее сверкают, и Эмма почти восхищена такой собой: будто сущность Миллс прорывается наружу, и даже светлые глаза Свон сейчас кажутся темными от гнева. — Это что такое? — Вкрадчиво спрашивает Регина, показывая на Эмму и ее халат. Та пожимает плечами, но на всякий случай отступает на шаг назад. — А что такое? — Ты позволяешь себе открывать дверь в таком виде! — Регина хмурит светлые брови. — Позволь тебе напомнить, что ты сейчас — это я, а я бы никогда не сделала ничего подобного! Это неприемлемо! И, поскольку Эмма хмуро молчит, пробегается взглядом по ней — точнее, по себе, и чуть краснеет. — Ты меня… что, переодела? Слово «переодела» явно задумывалось как «раздела», но Миллс спотыкается об него в последний момент. Эмма тоже ощущает, как горят ее щеки, будто Регина могла увидеть, как Свон бесстыдно разглядывала ее тело, изнемогая от непонятного желания. Поэтому она переходит в наступление. — Ты тоже меня раздела, как я погляжу! Регина недовольно морщится. — Скорее, одела, ведь, как я понимаю, ты спишь почти голая… Эмма смущенно смотрит на свои босые ноги. — Еще пришлось отбиваться от приставаний твоего похотливого муженька, — продолжает Регина, стремительно проходя мимо неё в кухню. — Видимо, он привык так вести себя по утрам. Это просто омерзительно. Эмме стыдно, ее щеки горят, но она овладевает собой. — Что ты ему сказала? — Ощетинивается она, следуя за Миллс. — Сказала, что не хочу его, и ушла в ванную, — возмущённо фыркает Регина. — И твоё тело было со мной согласно! Эмма не находится, что сказать, и плюхается на стул, глядя, как бывшая королева в ее собственном теле убирает чашку со стола и садится напротив. Это невероятно странно — видеть саму себя в безраздельном владении другого человека, и Эмма не может отвести глаз от таких знакомых движений Регины: вот она тянется убрать несуществующую прядь волос со лба, вот нервно покусывает губу, а взгляд ее постоянно бегает, словно ей неприятно смотреть на саму себя, и тогда Эмма решается задать главный вопрос. — Так и что же нам со всем этим делать? Регина сумрачно смотрит на неё. — Для начала могла бы причесаться, дорогая, — язвит она. — Как ты можешь судить, я позаботилась о твоём несуразном теле, даже заплела волосы, а вот ты, насколько я вижу, решила довести меня до полного упадка. — Я приняла душ, — огрызается Эмма, и скулы Регины алеют. — Не хочу ничего об этом слышать, — отрезает она, барабаня пальцами по столу. Тут до Эммы доходит, что им ещё придётся ходить в туалет, и ее терпение кончается. — Нам нужно что-то придумать, чтобы исправить это! — Кричит она и обхватывает голову руками. — И вообще понять, почему и как это случилось! Регина кивает, не отрывая от неё взгляда. Эмма инстинктивно стягивает на груди полы халата, и томная улыбка скользит по губам бывшей королевы. — Нет нужды прикрывать от меня то, что я так хорошо знаю, — говорит она, и Эмму бросает в жар. Неужели ее собственные глаза могут так смотреть на Регину? Вдруг предательское тело начинает дрожать, а Эмма-Регина продолжает изучать ее, не давая пощады. — Если тебе неловко, поверь, это ещё только начало! — Отвечает Свон нервно. — Мне ведь ещё тебя в туалет вести надо будет. Регина стонет, на ее лице написано такое отвращение, что это даже слегка уязвляет. — Давай попробуем разобраться, — предлагает она спустя минуту.