I need you tonight

— Ты должна мне очень подробно рассказать, что ты вчера делала, с кем разговаривала и как провела день! По дороге сюда я думала обо всем этом и пришла к выводу, что я не могу быть повинна… в случившемся… Интонации Регины, прорывающиеся сквозь голос самой Эммы, здорово меняют его, и теперь он звучит как-то иначе: словно голос третьего человека, странной смеси из них двоих. — Это почему? — Взвивается Свон, которая и без того похожа на готовый воспламениться в любой момент фитиль. — Потому что я не косячный помощник шерифа, который способен на любую глупость, — перечисляет Регина, загибая тонкие пальцы. — И ещё потому, что я умею управлять своей магией, я никогда не лезу в то, чего не знаю, и я… — Ладно, — прерывает ее Эмма. — Я поняла. Хватит уже издеваться! Регина встаёт, проходит по кухне, неосознанно двигаясь так, как привыкла, находясь в своём теле, и вдруг до Эммы доходит, что она пялится на бывшую королеву и ничего не может с этим сделать. Будто это тело, которое только сегодня стало ее собственностью, продолжает жить какой-то своей жизнью, и где-то внизу живота зарождается желание, словно движения Эммы пробуждают в Регине — в ее теле — некие чувства, и это странно и необычно: смотреть на себя таким образом и ощущать то, что ощущает бывшая королева. — Итак, что ты делала вчера? — Спрашивает Регина, не подозревающая об этих мыслях, опираясь спиной на холодильник и складывая руки на груди. Эмма трёт виски руками, припоминая. Она чувствует себя, как школьница, которую вызвали к директору. — Я встала утром, поехала к Мэри Маргарет, мы позавтракали… — Да, судя по вашей кухне, мисс Свон, готовить вы никогда не научитесь… — Перебивает Регина, и голос ее полон яда. — Все бегаете к маменьке, чтобы поесть? — Хватит мисссвонькать меня, я уже сто раз просила, — огрызается Эмма. — И да — я ненавижу готовить… Разве это смертный грех? И, поскольку Регина молчит, издевательски улыбаясь, она продолжает: — Потом я поехала к Дэвиду в участок и была там до вечера… — Что ты делала? — Помогала ему с бумагами. За ехидным вопросом Миллс Эмма улавливает скрытую насмешку — в бытность мэром Регина часто ловила нерадивого шерифа за бездельем в участке, и вот теперь, похоже, намекает на то, что Свон опять играла в дартс или спала на койке в камере. — А потом? — Потом забрала Генри из школы и отвезла домой. Мы поиграли в GTA, затем он сказал, что хочет пойти ужинать к тебе… — Почему ты не позвонила? — Снова перебивает Регина, и Эмма теряется. Действительно, почему? Почему они, делящие опеку над сыном, общаются раз в месяц и почему не могут сказать друг другу ни единого доброго слова вот уже полгода? — А зачем? — Сдавленно спрашивает Эмма. — Мы же… не звоним никогда… Она ждёт, что Регина скажет что-то ещё, но бывшая королева молчит, и в глазах её мелькают какие-то тени. — Потом он ушёл, а мы с Киллианом… в общем… мы… — Я поняла, — резко обрывает ее Регина. По ее презрительной гримасе Эмма понимает, что бывшей королеве неприятна эта тема. — Что было потом? — Я заснула, — уверенно отвечает Свон, потому что она хорошо помнит, как отпихнула от себя пирата, любящего спать в обнимку, и с наслаждением вытянулась на своей половине кровати. — И все? — И все. Регина снова начинает ходить взад-вперёд по кухне, ее сапоги — Эммины сапоги на шнуровке — глухо стучат о мраморный пол. Плечи напряжены, уголки губ опущены вниз — Свон никогда не видела себя со стороны, и она смотрит во все глаза, но параллельно ей кажется, что это все равно не она: за оболочкой помощника шерифа теперь скрывается совсем иная сущность, и даже лицо Регины приобретает то самое выражение, которое всегда, ещё со времени приезда в Сторибрук, заставляло Свон желать того, о чем нельзя было думать и тем более произносить вслух. — Итак, что мы имеем, — произносит Регина наконец. — Мы обе провели этот день как обычно. Никто не делал ничего особенного и не встречал никого, кто мог бы наложить на нас это проклятие. — Проклятие? — Переспрашивает Эмма. — А как же еще? — Гневно фыркает Регина. — Или ты считаешь, что это благословение — быть в твоём теле? Не все, знаешь ли, мечтают спасать мир и снимать кошек с деревьев в свободное от мессианства время… Эмма молча глотает обиду. Она прислушивается к себе: точнее, к Регине, к ее телу, которое с утра казалось неудобным, словно перчатка, надетая вместо левой на правую руку, но теперь, спустя два часа, все больше становится понятным и близким. — Значит, у нас один выход — идти к Румпелю, ты сама это знаешь… — Тем временем рассуждает Регина. — К Голду? Но он уехал. Миллс недоверчиво хмурится. — Как уехал? — Давно… они с Белль поехали на Барбадос, разве ты не в курсе? Но Регина не в курсе. Она так давно не выходила в свет, привыкнув проводить время только со своим садом и Генри, что упустила такую важную деталь, как отъезд из Сторибрука самого могущественного мага из всех них. — Значит, он не мог наложить на нас это проклятие. — С явной досадой констатирует Регина. — Кто же тогда это мог сделать? Эмма пожимает плечами. — Понятия не имею. Я вообще не представляю, кому и зачем это могло понадобиться. Чертовщина какая-то… Регина вдруг подходит ближе и наклоняется над столом, упираясь в него руками. Глаза ее не отрываются от глаз Эммы. Ситуация зеркально повторяет ту, что бывала у них в бытность мэром и шерифом, когда они постоянно сталкивались друг с другом, и теперь неосознанно Регина возвращает должок. Глаза ее блестят как лёд. — Но ты же понимаешь, что мы не можем никому об этом говорить? — Вкрадчиво спрашивает она. — Почему? — Как почему? Ты что же, хочешь, чтобы твоя мамочка бегала по городу с воплями «о господи, моя дочь в теле Злой Королевы»? А Дэвид винил во всем меня, и вместе с ним это делала половина города? Этим людям даже повод не нужен, чтобы решить, что я опять стала строить козни, а тут-то повод будет железный! Эмма открывает рот, чтобы возразить, и вдруг понимает, что Регина права. — Я уже молчу про влажные фантазии Лероя, которыми он забросает весь Твиттер… Спасительница и Злая Королева поменялись телами! Все, мы пропали! Нет, надо самим выяснить, кто это сделал, и желательно побыстрее… Я так долго не вынесу. Она выразительно ведёт глазами вниз, и тут Эмма не выдерживает: — Слушай, хватит уже! Хватит подчеркивать, как тебе противно находиться в моем теле, я ведь тоже здесь и все это слышу! Будто я лягушка какая-то или мерзкое животное, а не человек! И, поскольку Регина молчит, щуря глаза, Свон продолжает, улыбаясь той самой мэрской улыбкой: — И я уж не знаю, как там твои дела, но мое нынешнее тело продолжает жить своей жизнью, и когда оно видит тебя… — Заткнись! — Вдруг кричит Регина, с силой опуская кулак на столешницу. — Немедленно замолчи! — А что? — Эмма привстает, опираясь руками на стол. Глаза ее горят. — Что такого? Правда глаза колет? Только ты забываешь, что я теперь в твоём теле, и, похоже, оно-то не способно так хорошо врать, как ты! — Замолчи, — цедит Регина и поднимает руку ладонью вверх, видимо, планируя зажечь на ней файербол, но она забывает, что у нее тело Эммы, а Эмма плохо управляется с магией, и, когда вместо огненного шара на руке появляется пончик, Свон не может сдержать дикого хохота. — Ты теперь я, Миллс, — почти плачет она, сгибаясь от смеха. — А я — неуклюжий шериф с плохо управляемой магией. Так что ты можешь сколько угодно злиться, толку от этого никакого! Тут она поднимает руку и демонстрирует Регине огненный шар на ладони. — А вот я могу. Могу и многое другое, ведь так? — Будь ты проклята, Свон, — шипит Регина и стремительно выходит из кухни, вколачивая каблуки в ни в чем не повинный пол. Вот и поговорили. А чего ты ждала, Эмма? Ты думала, если вы раньше худо-бедно могли находиться в одном помещении, то теперь, в такой жуткой ситуации, сможете сделать хорошую мину при плохой игре? Смешно, да и только. Регина всегда избегала тебя, а уж после свадьбы с Крюком она и вовсе перестала изображать ту недодружбу, которая позволяла тебе строить иллюзии насчет доброго отношения бывшей Злой Королевы. В городе больше не появлялись орки и демоны, нужда в вашей общей магии отпала, и вы перестали быть тандемом, сражающимся на благо общества. Она некоторое время сидит, тупо глядя в проем двери, куда ушла Регина, затем устало опускает голову на руки, ощущая, как пульсирует висок. Для неё головная боль — нечто из ряда вон выходящее, но для Регины, похоже, это привычно, потому что вскоре раздаются медленные шаги и рядом с Эммой кто-то ставит на стол стакан с водой и кладёт большую белую таблетку. — Прими, — ее собственный голос над головой звучит сюрреалистично и странно, но знакомые властные нотки принадлежат не ей, а Регине. — Я знаю, что у тебя болит голова. Эмма поднимает голову и встречается взглядом с серыми глазами. — Откуда ты знаешь? Регина пожимает плечами. Она уже сняла куртку и осталась в тонкой синей водолазке, которую Снежка подарила Эмме на Рождество. — У меня она всегда начинает болеть в это время, почему бы мне не знать… Слишком потрясенная, чтобы ответить, Эмма кидает в рот таблетку и запивает прохладной водой. Регина садится напротив, кладёт локти на стол и глубоко вздыхает. — Злясь друг на друга, мы ничего не решим, — спокойно говорит она. Эмма согласно кивает. — Нам нужно разработать план действий. Как мы будем жить с этим, как себя вести, кому что говорить. Ситуация с Арчи не должна повториться. — А зачем он приходил? — Слова срываются с языка Эммы прежде, чем она успевает себя остановить. Похоже, невоздержанность и способность ляпать не подумав ее не покинули. Регина делает пренебрежительный жест рукой. — Это неважно. Просто на будущее мы должны условиться, что все знакомые и друзья будут принимать нас за самих себя, а значит, нужно рассказать друг другу все, что только можно. — Так, может, тебе стоит рассказать о визите Сверчка, раз мы должны знать друг о друге все, — настаивает Эмма. Глаза Регины темнеют, брови сходятся на переносице. — Я не хочу, чтобы ты общалась с ним, пока находишься в моем теле, — с опасной интонацией говорит она. — Это мое личное дело, и оно подождёт, пока мы не вернёмся обратно в себя. Эмма пристально смотрит на неё. — Ты никогда не научишься доверять мне, не так ли? Господи, Регина, столько лет прошло, а ты все равно считаешь меня врагом… Как же это хреново, если честно. В продолжение этой тирады Миллс смотрит на Эмму и молчит, а та как будто не может остановиться. Ну в самом деле, зачем поднимать этот вопрос сейчас, зачем ворошить то, что спрятано так глубоко, что похоронено под слоем лет, запретов и комплексов? Эмма верна себе — вскрывает нарывы, не подумав, не разобравшись, лезет в то, во что лезть не надо, и все это в самый неподходящий момент! — Я ведь сто раз уже доказала тебе, что я не враг! А ты все равно… Она не заканчивает фразу, потому что и так сказала слишком много, и отчего-то ей кажется, будто Миллс в какой-то момент хочет ответить на все эти вопросы, что-то возразить, но момент проходит, и глаза ее — глаза Эммы — холодны, как и прежде. — Если ты не против, — спокойно отвечает Регина. — Я ещё раз хочу напомнить, что мы оказались в одной из самых маловероятных и неприятных ситуаций, какие только могут быть даже и в волшебном мире. И решать нужно те проблемы, которые имеют значение! Например, как нам жить в чужом теле и не вызвать подозрений у горожан и родных. Она тяжело вздыхает и кладёт руки перед собой. Внимательно разглядывает ногти, и Эмма, краснея, видит, что на большом пальце заусенец. — Особенно тяжело придётся мне, я ведь теперь сверхпопулярный Спаситель, который дружит со всеми, включая Понго и птичек на деревьях. В ее словах нет зависти или злости, в них сквозит бесконечная усталость. Эмма хмурится. — А как нам узнать, кто наложил это проклятие? И кстати... — Тут ее лицо светлеет. — Может, его тоже можно снять поцелуем истинной любви? Пусть Генри нас поцелует и — вуаля! Или Снежка… Это ведь может сработать? Регина мотает головой, отчего коса перелетает с одного плеча на другое. Бессознательно она берет ее правой рукой и начинает поглаживать и перебирать, будто наслаждается мягкостью волос. Потом замечает расширившиеся глаза Эммы, неотрывно следящие за ее движением, и резко отдергивает ладонь. — Конечно, попробовать можно, но не думаю, что все так просто. Ведь это касается нас обеих, и я никогда раньше не слышала о таком двойном проклятии, тем более, об обмене телами. Нужно посмотреть в магических книгах, а на это понадобится время. — А мне что делать, пока ты будешь смотреть? — Пойдёшь со мной, естественно, — сухо говорит Регина. — Ведь теперь ты — это я, и если ты одна будешь в склепе, это будет выглядеть подозрительно. Так что придётся тебе быть там вместе со мной… Или поглощение пончиков в участке вас привлекает больше, мисс Свон? — Да хватит уже, Регина! — В сердцах бросает Эмма, поднимаясь и запахивая халат. — Честно, у меня такое чувство, что мне опять двадцать восемь, я приехала в Сторибрук и мы делим Генри. Я думала, ты уже успокоилась… — Кстати, об этом, — вдруг говорит Регина. — Нам нужно потренироваться, чтобы на улице случайно не назвать друг друга настоящим именем. Ты должна называть меня Эммой, а я буду звать тебя Региной. — С чего бы нам на улице называть друг друга по имени, — язвит Эмма. — Мы не общаемся. Будет как раз подозрительно, если они начнут видеть нас вместе. Регина бросает на неё короткий взгляд. — Лучше нам пока вообще поменьше выходить, — примирительно говорит она. — Пока мы не привыкли к этим… телам… — Но мне нужно будет домой, — возмущается Эмма. — Меня Киллиан будет ждать… Кстати, ты сказала, что он… утром… ну, активничал… как ты его отвадила? Не убила, надеюсь? Регина в обличье Эммы слегка кривится. — Нет, я справилась. Знаешь ли, я умею отшивать настойчивых мужиков. — Не сомневаюсь в этом, — цедит Эмма, которой все это уже порядком надоело. — Но, к сожалению, тебе придётся пойти туда вечером, потому что он вроде как твой муж и ты должна… — Я не буду с ним спать, Свон, — выплевывает Регина сквозь сжатые зубы. Лицо ее отражает всю степень отвращения, которое она испытывает. — Даже не надейся, что ради поддержания твоей недосемьи я разрешу этому слизняку касаться меня!  — А ты не думай, что я разрешу тебе переспать с моим мужем, пусть и в моем теле! — Парирует Эмма, и глаза ее — глаза самой Регины — сверкают. — Очень надо! — И прекрасно! Обе взбешённые до крайности, они отворачиваются друг от друга: Эмма смотрит в окно, а Регина подходит к столу и наливает себе стакан воды. Почему они не могут нормально разговаривать? Почему любой разговор кончается ссорой? Они ведь так долго шли к этому, столько пережили, и вот это новое проклятие будто отбросило их на семь лет назад, в то время, когда Регина пекла отравленные турноверы, а Эмма, сжав зубы, говорила «вот это… то, что между нами, должно прекратиться». — Мы долго будем это продолжать? — Спрашивает Эмма чуть погодя. — Или все же займёмся делом? — Прежде всего, — отзывается Регина, оборачиваясь. — Давай займёмся тобой. Я не могу позволить себе шляться по городу в таком виде. Они поднимаются в спальню, где Эмма раздраженно садится на кровать, обхватив себя руками, а Регина долго пропадает в гардеробе, подыскивая подходящий наряд. Наконец, она выходит оттуда с чёрным брючным костюмом, синей рубашкой и парой чёрных туфель на высоком каблуке. — Так, одевайся, а потом мы займёмся лицом, — командует она, бросая вещи на кровать рядом с Эммой. — А каблуки обязательно надевать? — Тоскливо спрашивает Свон, и выразительный взгляд Регины вкупе с изогнутой бровью служат ей ответом.  — Я выйду ненадолго, — откашлявшись, говорит Миллс, и видно, что ей неловко. — А ты пока одевайся… — А… — Эмма перебирает вещи и мучительно краснеет. — Ты забыла кое-что… Спустя секунду Регина понимает, что имеет в виду Свон, и на лице ее появляется гримаса боли. Она неловко откашливается, пряча глаза. — Там… в ящике… найди что-нибудь подходящее… И вылетает из комнаты, надеясь, что Эмма не видит ее покрасневших глаз и стиснутых кулаков. Черт, черт, черт, ругается про себя Свон, уныло плетясь к гардеробу Регины. В выдвижных белых ящиках лежит белье — и господи, его столько, что можно не стирать по крайней мере полгода. Здесь и комплекты, и отдельные предметы, и чулки, и соблазнительные пеньюары, и для кого Регина все это надевает? Неужели для самой себя? Она долго вертит в руках пояс для чулок, невольно представляя красивое тело бывшей королевы в кружевных трусиках, чулках и этом поясе. Стоп, она же может не представлять, а увидеть все это воочию! Надеть на саму себя, встать перед зеркалом и наслаждаться. Смотреть и думать о том, как приятно это все с нее снимать… Срань Господня! Эмма решительно обрывает себя и воровато заталкивает пояс под груду бюстгальтеров. Потом выбирает комплект белого кружевного белья, снимает халат и натягивает все это на идеальное тело бывшей королевы. Стараясь не смотреть в зеркало, чтобы не отвлекаться, она быстро облачается в узкие брюки, застегивает пуговицы на рубашке и тогда уже позволяет себе бросить взгляд на свое отражение. Интересно, а какое белье надела Регина на неё? И о чем она думала в этот момент? Было ли ей противно, или гадко, или как-то иначе? — Я готова! — Кричит она, открыв дверь в коридор. Регина поднимается по лестнице, придирчиво оглядывает Эмму с ног до головы и вроде бы остаётся довольна. — Стой, — вдруг говорит она, приближаясь, и Эмма застывает на месте, не в силах пошевелиться. — Не нужно застегивать… на все пуговицы… — Регина кивает на рубашку. Ее руки, словно не решаясь, поднимаются в район груди Эммы, потом снова опускаются, но Эмма стоит словно истукан и молча смотрит на неё, и тогда Регина касается ее ключиц, расстегивая сначала верхнюю, а затем следующую за ней пуговицу. Ее дыхание касается лица Эммы — точнее, лица бывшей королевы, — и Свон чувствует, как напрягаются мышцы живота. Тело Регины, несомненно, реагирует на эту близость. — Вот так, — поспешно отступает Регина, избегая встречаться с Эммой глазами. В глубине своего нового тела Эмма ловит желание сделать шаг вслед бывшей королеве, и это придаёт ей храбрости. — А ты что на меня нацепила? — Нагловато спрашивает она, кивая вниз, в район бёдер Регины-Эммы. Та слегка краснеет, но быстро приходит в себя и поджимает губы, хмурясь. — Не волнуйся, я выбрала из той горы, что у тебя в шкафу, самое приличное, — говорит Регина, входя в спальню. Эмма следует за ней. — И что же показалось тебе приличным? Миллс нетерпеливо поводит плечом. — Я не стану обсуждать с тобой свое… Она осекается, и Эмма торопливо подхватывает: — Ага, не твоё, а мое белье! Это мое тело, помнишь? Раз уж ты одеваешь меня, как куклу, почему я не могу делать то же самое? — Да помню я, что это твоё тело! — Огрызается Регина. — Неужели ты думаешь, что я могу об этом забыть? Ты все время хочешь есть, у тебя болит правая лодыжка, а ещё тебе бы не мешало побрить ноги! От возмущения Эмма не может вымолвить ни одного слова. Потом делает шаг вперёд, сверля Регину глазами. — Есть я хочу, потому что на часах почти одиннадцать, а ты, видимо, ничем меня не кормила! Лодыжка болит уже месяц, потому что я подвернула ее, когда помогала миссис Гордон тащить ее чёртов диван, а насчёт ног — это неправда! Я брила ноги только вчера вечером! Сумрачное лицо Регины-Эммы кривится презрительной улыбкой. — Решила порадовать муженька? Тогда понятно! Только нормальные женщины давно уже делают эпиляцию и не ходят с колющимися ногами. Эмма вдруг злорадно улыбается: — Да, зато мне повезло, я ведь в идеальном теле Регины Миллс, так что мне не придётся мучиться от щетины на ногах или в других местах… Хотя ой-ой-ой, мне вообще непонятно, зачем тебе бриться, раз ты ни с кем не спишь! Она не договаривает, потому что Миллс прерывает ее, застонав: — Господи, это худшее наказание в моей жизни! Терпеть тебя в своём теле! Даже если я в него вернусь, я никогда не смогу забыть о том, что ты была мной! — Спорю, что при других обстоятельствах тебе бы понравилось терпеть меня в своём теле, — вдруг говорит Эмма совершенно спокойным голосом, и эта фраза повисает в воздухе. Регина застывает на месте, глаза ее — серые глаза Эммы — неотрывно следят за лицом Свон — лицом Регины — и Эмма ощущает, как покалывает где-то под ложечкой, будто бы сказанное ударило прямо в цель. Она спрашивает себя, откуда в ней смелость говорить нечто подобное, и ответ приходит сам собой — она ведь теперь в теле самой большой язвы Сторибрука, а значит, умение жечь словом передалось само собой. Потом Регина неловко откашливается, видимо, не придумав, что ответить на такую бестактность. Видя ее растерянное лицо, Эмма впервые рада своему косноязычию. — Давай, наконец, займёмся тобой, — хрипло говорит Регина и нервно указывает на стул перед туалетным столиком. Все ещё дрожащая немного от неожиданной вспышки Эмма садится и ловит в зеркале взгляд самой себя. Ей кажется, что это именно Регина смотрит на неё из глубины зеркала, и в глубине этих карих глаз мелькают искорки уверенности и понимания. — Для начала расчешись, — Регина с какой-то излишней резкостью пихает ей в руку щётку. — Ты зря не уложила волосы, пока они были мокрыми… На будущее делай так, чтобы не возиться потом с этими кудрями… — А мне нравится, — задумчиво говорит Эмма, перебирая каштановые пряди и изучая свое отражение в зеркале. Но не свое — и испуганные глаза Регины-Эммы подтверждают это. — Почему ты отпустила волосы? Тебе так шли короткие… Она нежно и медленно проводит щеткой по волосам, наблюдая за выражением лица Регины, которой, похоже, становится все более неловко. Господи, думает Эмма, это же не проклятие, а как раз наоборот — это благословение небес: видеть такую растерянную и смущенную Регину и приводить ее в бешенство, которое не закончится файерболами или отправлением в полет через всю комнату. Похоже, кому-то нужно сказать спасибо… Неловко откашлявшись, бывшая королева подаёт ей пудреницу. — Мне захотелось, — уклончиво сообщает она и быстро меняет тему. — Давай же, ты умеешь это делать. — Вообще-то не очень умею, — пожимает плечами Эмма. Без косметики лицо Регины выглядит совсем другим, гораздо более молодым и красивым, хотя и умело наложенный макияж ей идёт. Она нежно касается этого лица пальцами, ведёт по скулам, потом вниз, к челюсти, по щекам, потом касается губ, водит по ним взад и вперёд, словно ласкает… И улыбается, слыша сзади подавленный вздох. Регина явно в ярости от того, как именно Эмма касается ее. — Делай, что говорят, Свон, — хмурится она, выпрямляясь. — Ты должна выглядеть так, как я всегда выгляжу, а иначе пойдут ненужные разговоры. Давай, накладывай тон. Мне надоело смотреть, как ты меня лапаешь. Эмма вдруг резко поворачивается к ней на вертящемся стуле. — Позволь тебе напомнить, что не только я кого-то лапаю, — щурится она. — И коль уж это тело теперь мое… — Это не твоё тело! — Шипит Регина. — И не смей даже думать так, иначе я пойду и сделаю себе татуировку во весь лоб «я — Эмма Свон, самая большая идиотка Сторибрука»! Эмма усмехается в ответ. — Не угрожай мне, Регина, — отзывается она, поворачиваясь. — Помни, приходишь ты — прихожу я. Я всегда отвечу вдвойне. Несколько секунд женщины сверлят друг друга глазами в отражении: Эмма со злорадством, Регина — с явным желанием свернуть Свон шею. В конце концов, бывшая королева сдаётся и первой отводит взгляд. Эмма победоносно улыбается. — Наноси тон, — глухо говорит Регина, кладя пудреницу на стол рядом с рукой Эммы. Та поворачивается к ней снова и решительно качает головой. — Ты делала это миллион раз, так сделай ещё раз, — легко говорит она, и вознаграждается краской, разливающейся по бледным щекам. Ее собственные глаза смотрят с затаенным страхом. Потом Регина берет спонж, наклоняется и начинает наносить тон, ее дыхание касается Эммы, и предательское тело опять реагирует: вот только Свон не может понять, почему. Ведь это она сама вплотную, она касается щек Регины, это ее тело… и вот уже ноги слабеют, а глаза не могут оторваться от лица напротив. Регина дышит прерывисто и часто, и от неё — точнее, от Эммы — исходит такой жар, что Свон невольно задумывается: неужели она всегда такая горячая как печка? Потом Регина красит Эмме глаза и губы, и это еще мучительнее: тело ноет от непонятного желания, и Свон готова поклясться, что Регина ощущает нечто похожее — ее дыхание учащено, а глаза бегают, стараясь не останавливаться на лице сидящей перед ней Эммы. — Кажется, все, — хрипло говорит Регина, и Эмма, глянув в зеркало, видит привычный ей образ ледяной стервы мэра, ухоженной, собранной, вот только глаза смотрят странно — не с той затаенной тоской, с которой всегда глядит Регина, а с грустью и почему-то чувством вины. — Отлично получилось… Только я так точно не смогу, — кривит полные губы Эмма, складывая руки на груди. — Придется научиться, — отзывается Регина. Она уже полностью овладела собой и стоит в излюбленной Эммой позе: скрестив руки на груди и чуть-чуть расставив ноги. — Я же не буду каждое утро рядом… Эмма вскидывает глаза. Что происходит? Почему чуть ли не в каждой сказанной Региной фразе она чувствует какой-то подтекст, нечто подразумевающееся, недосказанное, и как избавиться от этого странного ощущения внутри? — А может… — Предлагает она. — Тебе побыть тут… какое-то время? Пожить… ну, типа ради Генри… — Это исключено, — поспешно отзывается Регина-Эмма и потирает нервно щеки. — Ты должна вести привычную жизнь, и я тоже. И, как это ни прискорбно, я должна буду быть у себя дома рядом с твоим одноруким недоразумением… Эмма не реагирует на оскорбление, адресованное Крюку, потому что ее разум весь захвачен одной странной мыслью — если они застряли в этих телах надолго, то почему она не чувствует ни малейшей ревности к тому, что Регина в ее теле будет спать рядом с Киллианом, целовать его и жить ее, Эмминой жизнью? Почему ее охватывает другое, сладостное чувство, которому нет названия, чувство радости от того, что она будет с Региной хотя бы таким извращенным способом, будет в ее спальне, с ее вещами, будет смотреть на нее и даже касаться… пусть сама Регина не узнает об этом ничего… — Эмма! — Голос Регины вырывает ее из оцепенения. — Ты вообще слушаешь? — Что? А… да… Регина смотрит со злостью и раздражением. — Нам пора. Возьми пальто и пойдем. На улице Регина вдруг осознает и еще одно отличие ее нового тела от старого: ей, несмотря на раннюю весну и довольно прохладную погоду, совсем не холодно. Видимо, тело Эммы имеет другую температуру, и тонкая водолазка вкупе с жуткой курткой является достаточной защитой от ледяного ветра. — Теперь я понимаю, почему ты так любишь эту куртку, — вполголоса говорит она, ступая по вязкой земле и с наслаждением подставляя разгоряченные щеки ветру. Без каблуков идти по полю значительно удобнее. Эмма, которая, напротив, постоянно спотыкается на своих — точнее, Регининых, каблуках — не сразу реагирует. — Что? — Говорю, мне совсем не холодно в этой коже, — смеется Регина. — Ты постоянно так себя чувствуешь? Эмма краснеет, будто услышала нечто неприличное, и плотнее запахивает пальто. — А ты всегда такая мерзлявая? Я не знала, что от легкого ветерка бывает так холодно… — Должна признаться, в этом теле есть свои преимущества, — Регина борется с желанием рассмеяться, и это желание, похоже, принадлежит Эмме, а не ей. — Хотя, может, и нет. Поле, по которому они идут: Регина впереди, а спотыкающаяся Эмма сзади — освещено скудным светом утреннего весеннего солнца, в воздухе пахнет почками и сырой землей. Весна в Мэне холодная, но приветливая, и, кажется, что птицы поют где-то в виднеющемся на горизонте лесу, хотя в поле стоит тишина. Вдалеке виднеется небольшая рощица, в которой скрывается склеп Регины, где она теперь бывает нечасто. При виде его крыши по телу Эммы, которое принадлежит Регине, пробегает дрожь. Нечто вроде страха, смешанного с отвращением. Регина оборачивается к Эмме. — Так ты боишься моего склепа? Эмма, которая сумрачными карими глазами смотрит на каменное строение, не сразу понимает: — Что? — Я говорю, ты боишься склепа? Черные брови хмурятся, и по лицу Эммы пробегает тень недовольства. — Ничего я не боюсь. И вообще, это уже начинает раздражать! Она останавливается, сунув руки в карманы и покачиваясь на каблуках. — Это что, постоянно так и будет? Ты будешь чувствовать меня, а я тебя? Вот так будет все время? Регина пожимает узкими плечами под красной курткой. — Судя по тем нескольким часам, проведенным в твоем неуклюжем теле, я сделала вывод, что мы не изменили своей сути, а просто перенеслись в чужую оболочку. Память же тела осталась прежней. И да — я думаю, мы будем чувствовать… друг друга… и чем дальше, тем больше… — Кошмар, — бормочет Эмма, отводя взгляд. Теперь ей действительно не по себе. — А что? — Интересуется Регина. — Думаешь, я не справлюсь с диким желанием, которое во мне вызывает пират, и изнасилую его? — Послушай, — прерывает ее Эмма. — Давай быстрее загляни в свои книги, с этим надо кончать! Я так не смогу жить! Лукавое выражение, появившееся на лице Эммы, принадлежит, конечно, спрятанной внутри бывшей королеве, и она поднимает брови, но ничего не говорит. — Склеп заперт заклинанием крови, так что давай открывай, — кивает она на дверь. — Как это? — Просто вызови в себе его, а тело должно вспомнить… Эмма подходит к массивным дверям склепа и поднимает руку. Через несколько секунд ее ладонь начинает светиться фиолетовым светом, и дверь с глухим скрипом открывается. — Молодец, — со странным сарказмом говорит Регина и решительно шагает внутрь. Внезапно ее будто скрючивает пополам, она сгибается, положив руки на живот, и прислоняется боком к стене склепа. — Регина! — Эмма бросается к ней, но Регину словно выворачивает наизнанку, она корчится от невыносимой боли, глаза закрыты, а губы закушены до крови. — Регина! — Постой, — с трудом говорит Миллс, пытаясь восстановить дыхание, когда приступ отпускает. — Постой секунду! — Что с тобой? — Эмма держит ее за плечи, пытаясь не дать упасть. Худое тело содрогается в последний раз, затем Регина поднимает голову: — Нет, — хрипло говорит она. — Что с тобой? То, как она выделяет слово «с тобой», заставляет Эмму покраснеть. — Я не знаю… у меня такого раньше не было… я же уже была в твоём склепе… и не раз… Это Регина знает, как и то, что Эмма не приходила сюда достаточно давно, и теперь ее желудок — желудок Эммы — судорожно сжимается, будто пытается исторгнуть самое себя. Она стала белой как простыня, и ей отчаянно хочется упасть и умереть, лишь бы не чувствовать этой боли. Теплые руки поднимают ее и придают вертикальное положение. — Может, это от голода? — Предполагает Эмма, глядя в свое бледное лицо. Регина фыркает. — Если у тебя такое от голода, неудивительно, что ты все время жуёшь… — Я не все время жую! — Ну да, конечно… Постанывая, Регина добирается до стула. В склепе явно давно не убирали, и Эмма рукой снимает паутину, свисающую с потолка. Вокруг — тьма ящиков, какие-то запыленные коробки, сундуки и столики со стоящими на них колбами. Дверь в усыпальницу, где стоит шкаф с сердцами, закрыта на висячий замок. — С чего начнем? — Спрашивает Эмма, глядя на Регину. Та держится за живот и мотает головой: — Дай чуть отдышаться. Боль была невыносимая… — Странно… Эмма подходит к одному из ящиков. Она не раз была в этом склепе, но никогда в жизни у нее не появлялись боли, и уж тем более она не боялась этого места. Что Регина придумывает? — Ладно, — немного погодя, говорит Регина и встает. — Мне уже лучше, так что я займусь книгами. Где-нибудь должно найтись упоминание об этом чертовом обмене телами… — А мне что делать? — Ничего не трогать, — фыркает бывшая королева, и Эмма сразу вспоминает их первый магический урок. Тогда они тоже оказались в склепе, и Регина запрещала ей что-либо трогать, а потом перенесла их на мост, заставила его обрушиться под ногами Эммы, и для спасения собственной жизни Свон пришлось применить магию. Но сейчас все гораздо серьезнее, и предупреждение Регины звучит как угроза. Присев на освобожденный Региной стул, Эмма смотрит, как бывшая королева роется в одном из сундуков. Внезапно оглушительно звонит телефон, и это телефон Эммы. А звонит он в кармане Регины. Поначалу обе застывают в недоумении. Потом Миллс извлекает трубку и, пощурившись, смотрит на экран. — Это твой муженек… Черт возьми! — Ты должна ответить, — взволнованно говорит Эмма и делает шаг к ней. — Давай, отвечай скорее и, пожалуйста, веди себя естественно. — Это как? — Переводя взгляд с телефона на Эмму, спрашивает Регина. Торопливость Свон вызывает у нее смутное раздражение. — Ну, будь с ним поласковее, а то он потом весь мозг вынесет… Ты и так обидела его утром… Регина кривится и, закатив глаза, отвечает на звонок. — Да? — Привет, детка. Тягучий голос Крюка вызывает у Регины новый приступ ярости. — Привет. — А ты где? Глаза Регины расширяются — об этом они не подумали. Где она может быть? Эмма делает ей отчаянные сигналы руками, но выбора нет — в такой ситуации промедление подобно смерти. — Я у Регины. — Что? Сказать, что пират поражен значит ничего не сказать. Такая же реакция и у Эммы, которая делает все более размашистые пассы руками, но Миллс отмахивается от нее, как от мухи. — А… что ты там делаешь? — Ну, она позвонила насчет Генри, у нее были вопросы, а у меня время, я и подъехала… Пират, как и Эмма, чуть успокаивается, хотя голос его все равно звучит настороженно. — Понятно… А долго ты там пробудешь? Я хотел пригласить тебя на ланч. — Ланч? При этом слове в новообретенном желудке Регины — Эммином желудке — начинает предательски урчать. Эмма же, наоборот, ощущает при мысли о еде что-то вроде тошноты. Так вот почему бывшая королева сохраняет такую потрясающую форму — она просто не хочет есть. — Ну, может быть… позже… я пока не могу сказать, давай перезвоню, — плохо скрывая раздражение, предлагает Регина, и Крюк соглашается. Нажав «завершить», женщина смотрит в горящие опасным огнём карие глаза Эммы. Рука ее, держащая телефон, едва заметно дрожит, но первое испытание, кажется, пройдено. — Вроде справилась, — говорит она с облегчением. — Ну вроде бы да… — отзывается Эмма, у которой поджилки трясутся. И это был еще только телефонный разговор! Что же произойдёт, когда они выйдут в люди? Ведь придётся общаться с матерью и отцом, с Руби и Бабулей Лукас, со всеми горожанами, которые вечно пристают с расспросами к Свон и тихо побаиваются Регину… А семейная идиллия с Крюком? Ведь он привык к своей Эмме, которая редко возражает ему и смеётся его шуткам… Похоже, апокалипсис действительно наступил, думает Эмма, роняя голову на сложённые руки.