Браслеты из вереска

Дрожь заледенелыми пальцами бродит по оголённой принцессиной спине — игриво оглаживает лопатки и заставляет выстукивать зубами немыслимые мелодии. Холод горного воздуха прокалывает лёгкие сотней крошечных иголочек — в груди становится солёно и жарко от циркулирующей крови. — Держи, — Юн щурит льдистые глаза и тянет ей чашку с настоем. Медовый привкус, тяжестью оседающий на языке, прогоняет по венам золотистое и спасительное тепло — Иона впервые за вечер позволяет себе улыбнуться и чуть расправить плечи. Томительная сладость придаёт ей сил, но только не уверенности в завтрашнем дне. Стеклянная болезненная плотность давит ей на грудь так, что невозможно вынырнуть из-под этой маслянистой и душной кисеи. Пальцами сжимая мёртвые осколки камня — до эфемерной боли — принцесса ощущает себя остатком сонливой и древней цивилизации, потонувшей под натиском мшистых волн. Охваченная цепкой травой по самое горло, она барахтается в океане обманчиво-нежной зелени, и острые браслеты вьюна впиваются в её оголённые икры. Ещё мгновение — и она, раскалённый бьющийся центр мирка, мелькнёт грустным солнечным лучиком, исчезая в пучине. — Я пойду спать, — истекая робкой улыбкой, бормочет Юн. Принцесса, оглушённая собственными страхами, вздрагивает и поджимает в знак согласия губы. Неловкая тень парнишки тонет в густой траве — в его леденящих глазах на миг отсвечивает что-то колдовское и понимающее. Словно бы он и сам давно не здесь. Отчаяние — густое и отдающее сахарными розами — оплетает горло. Иона собирает подушечками пальцев душистую кровь и, сжавшись в комок, с трусливым замиранием сердца думает, что же ей принесёт следующий день. Бледную тень надежды? Удар, брызнувший стоном? Глухое, как потаённый простенок, разочарование? Пальцы, вплетённые в невидимый и бархатистый мох, объявший её почти до самых колен, неожиданно скользят по солёной от пота ткани. — Хак, — Иона пробует чужое имя на вкус — отдаёт медлительным отголоском алюминиевого спокойствия. И силы. Это обжигает лёгкие волной непреодолимого и горького стыда — он поднимается откуда-то снизу и рвёт в клочья ошмётки равновесия. Ткань оплетает плечи, словно живая — принцесса кусает сухие губы и ненавидит себя за слабость. За то, что боится сгинуть в мшистой пропасти застарелых кошмаров. Боль в груди застоялась, как вода в заброшенном колодце — а ужас ещё гудит сонмом жалящих ос. Улыбка, до краёв наполненная храбростью. Малая толика теплоты, собранной в сгусток. Видимость силы. Поэтому — не спать, сдирая кожу на ладонях. Поэтому — стрелять и переполняться мрачной решимостью. Но не сегодня. Хаори, пропитанное кровяной сталью, облепляет принцессу укоряющим клеймом. От его потаённого жара грудь её беспрестанно вздымается — за ушами бежит кровь. Слова прорезают стылый холод кислорода плавным лезвием: — Почему не спите? Фигура Хака размывается стеклянностью гор. Или может, это всё нелепые слёзы? Она зарывается покрасневшим носом в колени и натягивает ткань на манер капюшона. — И почему вы сидите в моём хаори? Голос его отдаёт деревянной, присматривающейся твёрдостью. От этого предплечья у Иона покрываются стылыми мурашками — она бормочет несмелое «извини» и ещё отчаяннее вцепляется в ткань. Лицо мужчины странно искажается — бледнея и хмурясь, он словно бы переполняется чуткой решимостью. И со вздохом притягивает её к себе. Она полыхает закоренелой неловкостью и инстинктивно затаивает дыхание в преддверии… чего-то. — Молчи, пожалуйста, — глухо сквозь стиснутые зубы. И зарывается носом в его шею, пропитанную горьким потом и почему-то полынью — от этой смеси в животе начинает мучительно сводить. Хак хмурится и, перекинув руку через её плечо, осторожно перебирает пальцами тяжёлые кудряшки, чувствуя дрожащий и напряжённый отклик. Иона вздыхает — глубокий выдох приятно щекочет оголённую кожу — и жмётся ещё доверчивей, краснея до самых ушей и жмурясь, словно кошка. Кажется, ещё немного такой незатейливой ласки, и принцесса заурчит, ластясь к рукам — он улыбается этим мыслям и мягко зарывается губами в макушку. — Даже не спросите, что я себе позволяю? — задумчиво тянет мужчина, пряча в её волосах шальные нотки. Глаза его вопреки словам остаются подёрнутыми плотной и болезненной пеленой — ему хочется застонать от того, что принцесса такая недоверчивая. Но ведь и он, в конце концов, не проклятый Су Вон, стискивающий принцессину ладошку на протяжении долгих лет. Он — друг и невидимая тень, сопутствующая так долго, что от сияния чужого счастья начинает выгорать, мешаясь с густотой тёплых ночей. Он — отголосок, слепой и покорный до нелепости. — Мне нравится, — вдруг признаётся Иона, отстраняясь, чтобы взглянуть в глаза — выворачивающе душу наизнанку, томительно и глубоко-несчастно. Её долгий и немигающий взгляд вздымает изнутри терпкое завихрение пыльной опустошённости — от него немилосердно жжёт в груди. Хак кривит губы в жалкой иллюзии ухмылки — на деле они предательски дрожат — и с мучительным стоном прижимает принцессу ещё сильней, до хруста в рёбрах. — Вы об этом ещё пожалеете, — задумчиво роняет он, уткнувшись носом в изгиб загорелой шеи. Она придвигается вперёд, позволяя чужим губам поневоле уткнуться в мочку уха — от этого обоих пробирает лихорадочная дрожь. Покачиваясь в крепких объятиях с привкусом полыни, Иона дышит кристальностью горного воздуха и чувствует, как её баюкает шёпот взвихряющихся потоков ветра. Сонливое умиротворение, расползающееся в груди подобно туману, согревается гаснущим теплом чужого хаори и куда сильнее — дыханием, щекочущим оголённую кожу. Ей кажется, что зелёный океан пугливо отступает прочь, и чистые от цветов лёгкие раскрываются с особой лёгкостью. — Скажите… что вас тревожит? Горячий вздох опаляет ключицу волнительным жаром. Плечи у принцессы дрожат не то от судорожных всхлипов, не то от истеричного смеха — он мягко и настойчиво удерживает их рукой, позволяя себе грубоватые и кругообразные поглаживания пальцем. — Я боюсь и ненавижу себя за слабость, — слова отдают во рту привкусом омерзительной желчи. Ему страшно и больно от того, как содрогается её тело в объятиях, как стиснутые на спине пальцы всё отчаяннее царапают ткань, как вся она застывает гранитной статуей и разваливается тяжёлыми осколками — так, словно она на грани. — Посмотрите на меня, — глухо рычит Хак и в повелительном, непреклонном жесте вздёргивает её подбородок. Щёки у Ионы красные и тёплые, прочерченные волнистыми дорожками соли, а в глазах такой шипящий и глубинный страх, что ему немедля хочется прижаться к чужим губам и выпить с них всю въедливую кислоту. Вместо этого он мягко очерчивает скулы большими пальцами и улыбается так искренне и нежно, что на кончике языке у неё расцветает робкое, как первый проклюнувшийся ландыш, счастье. — Я с вами. Пожалуйста, не забывайте об этом. Она искривляет рот в неумелой полуулыбке и, потянувшись вперёд, перехватывает его застывшую возле губ ладонь, чтобы тут же запечатлеть между сплетением вен на запястье лёгкое, трепетное касание. Хак смотрит на неё — долго и странно — а потом со вздохом пытается отстраниться. Пытается — Иона ловит его за руку в последний момент и, переплетя их пальцы, молит одними глазами остаться. — Пожалуйста, — закусив губу, тянет она. Закат за их плечами разгорается жарко и ярко — цветом поспевших маков и крови. Золотя её волосы, он вплетается в их прижатые друг к другу фигуры, когда Хак, чуть наклонившись, всё-таки стирает с чужих губ болезненную кислоту. Принцесса улыбается — маленький, но такой важный жест преподносит её чувства как нечто бесценное и оберегаемое с рьяным упорством. Поцелуй уничтожает лишь одну сотую страхов, звенящих в голове сталью клинков — зато он высвобождает кипящую азартом силу, распростёртую на губах улыбкой. Потому что Иона — не часть давно мёртвого королевства, неумолимо погружающаяся во тьму травянистых волн. Потому что Иона — выжившая.