В объективе

Итачи сосредоточенно смотрел на свое отражение в зеркале, от напряжения закусив кончик языка и немного приоткрыв рот. Он чуть сощурился и сильнее надавил на черный заостренный кончик подводки, проводя тонкую линию по ресничному краю. Осталось вывести хвостик, и дело в шляпе... — Итачи! Рука дрогнула, и Учиха прочертил черную жирную линию у себя под глазом, при этом умудрившись костяшкой пальца задеть уже почти готовую стрелочку. — Твою мать, — тихо прошипел он и отложил чертову подводку, потянувшись за салфетками для снятия макияжа, которые покоились на том же туалетном столике. — Итачи! — голос прозвучал уже ближе, и спустя секунду в дверном проеме возник Шисуи. Его темные глаза разгневанно блестели, кудрявые волосы были всклочены, а в руках фотограф держал телефон с горящим экраном. — Шисуи, в чем дело? Учиха-младший посмотрел на него в отражении зеркала, и Шисуи, отодвигая свою негодование на второе место, тихонько прыснул, завидев прекрасный мейкап своего возлюбленного. — Чудесно выглядишь, Ита, — мужчина плюхнулся на кровать, стоящую сбоку от его будуара, и скрестил руки в замок, продолжая сверлить профиль Итачи внимательным взглядом. — Благодаря тебе, — фыркнул длинноволосый. — Что-то случилось? — Ты еще имеешь наглость спрашивать, что случилось? — едко бросил Шисуи и перевел взгляд под ноги, обхватывая себя руками в оборонительном жесте. Итачи решил, что макияж для фото может и подождать еще пару минут, а вот расстроенный чем-то Шисуи вряд ли, поэтому молодой мужчина тяжело вздохнул и пересел на кровать, поближе к любимому человеку. — Ну, что опять стряслось? — ласково спросил он. Их отношения с самого начала были немного странными. Они познакомились (причем Итачи уже заранее ввел Шисуи в заблуждение), потом еще несколько месяцев были друзьями, хотя всем вокруг было понятно, что между фотографом и моделью есть какая-то химия. Когда же они наконец рассказали друг другу о своих чувствах, то непонятно почему вдруг перестали общаться, и если бы не Шисуи, который спустя неделю заявился к Итачи пьяным в хлам, неизвестно, чем бы дело кончилось. Преодолев все эти трудности, парни начали встречаться, и уже спустя месяц съехались, начав строить совместный быт. Тогда и начался тотальный капец. Дело в том, что Итачи был идеален не только внешне, но еще был до смешного порядочным и аккуратным человеком в быту. Если Шисуи порой устраивал бедлам, который списывал на свою творческую профессию, то Итачи никогда не позволял себе мусорить в доме, а если такое иногда и проскальзывало, то весь беспорядок устранялся за пару минут. Шисуи диву давался, что есть на свете такие люди, как его драгоценный Итачи. Ему бы радоваться и жить припеваючи, так нет, вместо этого у него в геометрической прогрессии начали развиваться различного рода комплексы. И действительно, у кого бы они не развились, поживи они с Итачи Учихой? В отличии от своего прекрасного любовника Шисуи было далеко до идеала, он понимал это раньше, но, живя в одиночестве, не предавал своей рассеянности и некоторой неаккуратности особого значения. Но стоило только Итачи переступить порог его квартиры, как Шисуи из уверенного в себе человека стал медленно, но верно превращаться в параноика, который боится лишнее слово сказать. Но Итачи не был бы Итачи, если бы не заметил, что с его родным мальчиком происходит что-то странное. Путем несложных психологических уловок (Итачи немного разбирался в этом), ему удалось вывести Шисуи на откровенный разговор, в ходе которого тот во всем сознался. Итачи тогда долго молчал, а потом оглушительно громко смеялся над его словами. Учиха-старший тогда так знатно прифигел и уже хотел было затаить на любовника вселенскую обиду, но Итачи, отсмеявшись, сказал, что все это глупости, и Шисуи именно такой, каким и должен быть человек рядом с ним, и что его все устраивает. А потом улыбнулся и тихо, почти шепотом, сказал, что любит его. Впервые за все время, что они провели вместе. В тот день Шисуи похоронил все свои комплексы касательно собственной "неидеальности" или неполноценности. Итачи любит его таким. А все, что Шисуи может сделать для него — любить его в ответ, со всей силой и искренностью. И казалось бы, что все проблемы позади, а впереди их ждет только большое безграничное счастье, но не тут то было. Шисуи оказался страшным ревнивцем. Он хоть и поборол неуверенность в себе, ревность, произрастающую глубоко из сердца, усмирить никак не удавалось. Это изначально было провальной затеей, ведь так глупо ревновать парня, который позирует для камеры, на которого потом смотрят миллионы человек. Но Шисуи ничего не мог поделать с этим. Ему было до боли страшно, что Итачи уйдет от него, променяет какого-то фотографа на более успешного человека, забудет о нем, о маленьком глупом Шисуи. Он не раз закатывал Учихе сцены ревности, которые Итачи всегда выслушивал с каменным лицом, после чего уже позволял губам растянуться в слабой улыбке. А однажды он сказал ему одну важную вещь, которая надолго отпечаталась в памяти у Шисуи: — Я люблю тебя, Шисуи. Люблю каждую частичку тебя больше всего на свете, и я не на секунду не сомневался в искренности своих чувств. На один уровень с тобой я могу поставить только самого себя, и ты правда думаешь, что я стану вредить себе, водясь с человеком, который мне безразличен? Это было правильно, и Шисуи постарался понять и принять эту правду, успокоив свою беспричинную ревность, которая, внимая словам возлюбленного, несколько угомонилась и сейчас дремала глубоко в груди, иногда широко зевая из-за восхищения других людей в сторону его бойфренда, но не просыпаясь окончательно. Итачи хватало одного взгляда, нескольких слов или жестов, чтобы вернуть ему душевное равновесие. Несмотря на то, что их разница в возрасте составляла пять лет в пользу Шисуи, он все время чувствовал себя младше по сравнению с Итачи. И дело было не в росте, весе или внешнем виде, тут скорее вся загвоздка была в складе ума, присущему обоим парням. Оба Учихи были далеко не глупы, и являлись настоящими мастерами своего дела. Только вот все равно Итачи, который прожил на пять лет меньше, познал в этой жизни куда больше, нежели Шисуи, и разбирался во многих жизненных сферах куда лучше него. Сначала это напрягало, но потом Шисуи смирился и начал ловить кайф от того, что такой потрясающий человек находится рядом с ним, любит и ценит его, да еще и в случае чего всегда поможет хорошим советом. И это было правильно. Когда этап ревности со стороны Шисуи был успешно преодолен, неожиданно возникла другая проблема, никак от него не зависящая. У Итачи был младший брат, который по совместительству являлся его менеджером. Саске Учиха. Он был младше Итачи на два года, что совсем немного, но, несмотря на свой приличный возраст, был просто до ненормального привязан к своему нии-сану. Шисуи очень удивился, когда на третьей по счету встрече с Итачи у того весь вечер разрывался телефон, а когда модель соизволил-таки ответить, то крик, раздавшийся с другого конца связи, был слышен даже ему. Оказалось, что Саске так сильно любит своего старшего братика и заботится о нем, что даже волнуется, когда Итачи сваливает куда-то без его ведома. Откуда взялась такая ненормальная привязанность, не знал даже Итачи, но раз за разом терпеливо выслушивал высосанные из пальцы упреки Саске, потом — его извинения, со всей искренностью и трепетом вставлял пару ответных фраз и клал трубку, пообещав больше так не делать. — Это твой младший брат? — удивленно спросил Шисуи, делая маленький глоточек кофе. Кстати говоря, Итачи не употреблял алкоголь, поэтому каждая их встреча сопровождалась исключительно кофе или чаем, или любым другим неалкогольным напитком. — Да, его зовут Саске, — нежно улыбнулся Итачи, и Шисуи уже тогда почувствовал легкий укол зависти и ревности к этому мифическому брату, — ты не думай, что он и шагу без меня ступить не может, просто сильно привязан ко мне и из-за этого постоянно волнуется. Считает, что мне небезопасно разгуливать по улицам в таком виде, — сказал он, намекая на свои волосы, стиль одежды и макияж. — Познакомишь нас? — Возможно чуть позже. Шисуи тогда и подумать не мог, во что выльется их с Саске знакомство. Они с Итачи были схожи внешне, но разные настолько, что если бы не очевидная схожесть и одинаковые фамилии, Шисуи бы и подумать не смог, что они родные братья. Саске был дерзок, груб и, кажется, немного невоспитан. Каждая его фраза переполнялась сарказмом и издевкой, из-за чего дальнейший диалог с ним был попросту невозможен. Создавалось впечатление, что маленький Учиха не уважал никого, кроме своего богоподобного старшего брата. Нет, Шисуи понимал его любовь к Итачи, но решительно не принимал его ненависти ко всему остальному. Удивительно, что родной брат Итачи оказался такой занозой в заднице. Итачи представлял его в качестве друга, и уже тогда Шисуи понял, что с Саске они не подружатся. Но от дальнейшего контакта с младшим братом возлюбленного его спас уезд Саске в другой город на учебу. Шисуи мог спать спокойно. Саске вернулся обратно на родину через полтора года. И тут же устроил разнос, когда понял, что Итачи с Шисуи связывают далеко не дружеские чувства. Орал он тогда громко, и если бы не грозный окрик Итачи "отото, хватит", то кричал бы еще очень долго. Но Саске сразу же стушевался и после серьезного разговора наедине с братом оставил их в покое, язвительно пожелав им двоим счастья и тайком пообещав дать Шисуи пизды в случае чего. Их отношения всегда были сродни запутанной головоломке, но Шисуи, как и Итачи, всегда любил сложности, поэтому не отказался бы от своей обожаемой модели ни за какие коврижки. И гори огнем все завистники, поклонники и противные младшие братья. Они встречались уже около двух лет, и в последние полгода все было настолько хорошо, что Учихи перестали ссориться вообще. До этого самого утра. — Что стряслось? — передразнил его Шисуи. — Ита, ты мне объясни, почему журнал сомнительного содержания пестрит твоей полуобнаженной фотографией на обложке?! Итачи состроил удивленную гримасу. — Я говорил тебе об этой съемке. Не помнишь? Шисуи действительно не помнил, как бы сильно не напрягал свои извилины. Кажется, Итачи говорил что-то о съемке около недели назад, но Учиха пропустил все это мимо ушей и не принял к сведению, что его любимый Итачи затеял какой-то фотоссет. Пока сегодняшним утром выходного дня, нежась в постели и листая последние новости, не наткнулся на один очень занимательный пост, который включал в себя электронную версию искомого журнала. Полуобнаженный Итачи Учиха на обложке журнала, пестрящего эротикой — получите распишитесь. — Припоминаю, — угрюмо бросил Шисуи. На лице Итачи заиграла знакомая снисходительная, и в то же время очень ласковая улыбка. — Я думал, что твоя ревность осталась в прошлом, — мягко сказал он, положив руку ему на плечо. Шисуи дернулся от прикосновения, но теплая рука осталась покоиться на законном месте. — Это не ревность. — Разве? — приподнял брови Итачи. — Как фотограф я весьма расстроен, что ты принял участие в подобном проекте, Итачи. Это же... порево! Шисуи приходилось снимать много обнаженных людей, и он никогда не видел в этом ничего плохо, наоборот — сексуально, раскрепощенно, свободно, приносит другим удовольствие, а значит — почему бы и нет? Но когда дело касалось Итачи, все правила и рамки, выстроенные им ранее, рушились в один миг, словно карточный домик. Он мог принять обнаженный вид любого человека на земле — во многом такова суть его профессии. Любого, кроме Итачи. — Это искусство. — Может быть, но я бы никогда не подумал, что ты способен раздеваться на камеру, тем более для обложки. Где тот миленький мальчик, который переодевался за ширмой? — взвыл фотограф. — Это ты меня таким сделал, — пожал плечами Итачи. Черт. Это было в яблочко. Как оказалось, Итачи предпочитает переодеваться отдельно ото всех, чтобы: во-первых, не смущать других людей, во-вторых, не светить своим голым телом направо и налево, а в-третьих, он хоть и не видел в этом ничего дурного, был с детства воспитан в весьма консервативной семье (что не помешало ему красить глаза и губы). Шисуи, как только услышал о его семейных предрассудках, махнул рукой на это. Воспитание вещь индивидуальная, и нет никакого смысла бороться с мыслями, которые были заложены с самого детства. Но Итачи действительно оказался очень консервативным. Очень. И, несмотря на то, что на людях он постоянно носил маску а-ля "я самый уверенный тип в этом здании, городе, мире", был по своей натуре довольно скромен и имел немалое количество комплексов касательно своей внешности и природы. Итачи Учиху считали идеалом все, кроме самого Итачи. И Шисуи решительно не понимал этого — как можно игнорировать очевидное? Фотограф взял на себя ответственность раскрепостить свою прекрасную модель, поэтому день за днем проводил "лечебные терапии", которые состояли из потока ободряющих слов, нежных прикосновений и обилия зеркал, развешенных тут и там, чтобы Итачи мог постоянно видеть себя. Плюс ко всему, Шисуи почти принудил Итачи участвовать в большем количестве съемок и выйти, наконец, из тени. И вот к чему все это привело. Итачи Учиха, некогда прекрасный, но довольно стеснительный юноша, сверкал на обложке глянцевого журнала, совершенно бесстыдно глядя в камеру своими распутными глазищами, очаровательно прикусывая нижнюю губу. Просто восхитительно. Нет, Шисуи безусловно в первую секунду порадовался за такой грандиозный прогресс своего "ученика", но радость мгновенно испарилась, стоило ему начать глядеть на это фото дольше трех секунд. Итачи был слишком сексуальным, чтобы выносить это на всеобщее обозрение. Ох, Шисуи имел ввиду совершенно не то, когда говорил своему возлюбленному стать раскрепощеннее. — У тебя с эти проблемы? — совершенно спокойно спросил Итачи. Нет, он в общем-то никогда не повышал голос, но сейчас его тон был слишком спокойным, чтобы это было нормой. — Ты сказал, что это искусство, — резко ответил Учиха, — в чем выражается твое искусство, Итачи? Несмотря на то, что они оба были творческими людьми, они никогда раньше всерьез не заговаривали на эту тему. Шисуи считал, что их мнения по поводу искусства схожи, но сейчас не был уверен в этом так, как раньше. — Искусство — не делать проблемы из ниоткуда, — надменно сказал Итачи. — Прекрасно сказано. Жаль, что не приемлемо в реальных условиях. — Почему же? — Тебе объяснить? — понизив голос, вопросительно сказал Шисуи. — Давай, — Итачи деловито кивнул и усмехнулся, — можешь даже на пальцах. Шисуи рыкнул и в один миг подмял несопротивляющегося Итачи под себя. Учиха сверху застыл, завороженно глядя в темные озера глаз возлюбленного. Когда его взгляд опустился на ехидно изогнутые в полуусмешке губы, тот вспомнил, что хотел наглядно показать Итачи его неправоту. И пусть Итачи будет сто раз не прав. Или даже тысячу. Или даже миллион. Но Шисуи смирится со всеми вариантами, предложенными ему. Потому что любит — всем сердцем и уже навсегда — свою маленькую непутевую модельку по имени Учиха Итачи, которую порой заносит куда-то не туда. И ради этого чувства он готов принять все. Но вот проучить этого сексуального гаденыша все-таки стоило. И Шисуи знал один действенный метод, который точно поможет раз и навсегда отучить раскрепостившегося Итачи позировать в сомнительных позах для сомнительных обложек. — Вау, — расслабленно, словно это не его сейчас прижимают к кровати с вполне ясными намерениями, проговорил Итачи и тихо хмыкнул. О господи, этот его звук просто выводил Шисуи из себя. — Я сказал на пальцах, хотя язык тела тоже подойдет. Смейся, Итачи. Недолго тебе осталось хихикать. Шисуи сидел на крепких бедрах Итачи, в то время как его весьма мускулистые руки без особого труда держали запястья модели у него над головой. Такой маленький и беззащитный. Полностью в его распоряжении. И Шисуи соврал бы, если бы сказал, что эта мысль никак не греет его собственническую душонку. — Все смеешься? — Шисуи задал вопрос и склонил голову набок, слегка прищуренным взглядом блуждая по бесстрастному личику Учихи. Длинные черные пряди красиво обрамляли его лицо, и, приглядевшись, Шисуи заметил, что они немного влажные. Строит из себя гордого и непокорного льва, пока сам покрывается испариной, словно маленькая пугливая овечка? Что ж, в этом был весь Итачи. — Вовсе нет. Глаза его улыбались, хотя лицо было по-прежнему спокойным. Шисуи знал парочку способов, чтобы исправить сей непорядок. Он наклонился прямо к очаровательному розовому ушку любовника и, добавив в свой и без того хрипловатый голос как можно больше томности, отчетливо прошептал: — В твоих же интересах сдаться без боя. Черные глаза заинтересованно сверкнули, и Шисуи почувствовал, как участилось его дыхание. — Учихи не сдаются. — То же самое могу сказать и о себе. — Собираешься показать мне свое искусство? — Верно, мой маленький Итачи, — согласно кивнул Шисуи и сжал руки чуть сильнее, возможно до появления синих пятнышек на фарфоровой коже, — но перед тем, как я в полной мере продемонстрирую тебе искусство наших соединенных тел, нам следует изучить теорию. — С удовольствием выслушаю тебя, — кивнул Итачи, и если бы не отчетливая твердость, чувствующаяся у него между ног, Шисуи бы никогда не догадался о состоянии Итачи. Лицо он держал превосходно. Фотограф сделал плавное движение бедрами, тем самым потеревшись об ощутимый стояк модели. По лицу Учихи пробежала секундная судорога, но он быстро взял себя в руки и надменно (да как только он умудряется?!) сказал: — Ты, кажется, предложил сначала пройти теорию. Шисуи перестал двигать бедрами, и Итачи едва удалось подавить разочарованный вздох. — Верно, — не своим голосом сказал он. — Для начала, мой прелестный ученик, тебе нужно запомнить, что искусство не имеет четкого определения, зато может иметь множество разных форм — зависимо от человека, который к нему обращается. Понимаешь, о чем я говорю? Шисуи склонился к лицу Итачи и долгую минуту смотрел ему прямо в глаза, а потом отвел взгляд и обратил свое внимание на уши, решив, что сейчас его рот куда нужнее именно там. — Да, — тяжело выдохнул Итачи. — Продолжайте, Шисуи-сенсей. — Всегда бы так, — мягко прошелестел Шисуи прямо в ушную раковину. Тело Итачи дернулось, и сам он испустил короткий вскрик удовольствия, который бальзамом лег на душу Шисуи. — Из моего первого утверждения вытекает второе, которое ты обязан знать наизусть. Слушай внимательно, Итачи. Твоя прекрасная внешность — это искусство, твой бархатный голос — искусство, каждая черточка и линия твоего совершенного тела — искусство, твой острый ум и искрометный юмор — тоже искусство. Итачи, ты и есть искусство во плоти. И мне бы очень не хотелось, чтобы ты показывал самую сокровенную его часть посторонним людям. — Почему? — Потому что твое искусство принадлежит мне, — пророкотал Шисуи прямо Итачи в ухо, после чего сильно прикусил нежную мочку. Итачи всхлипнул. — Это ясно? — Да, — едва смог выдавить из себя Итачи. — Скажи это, Шисуи. Тому потребовалась доля секунды, чтобы понять, о чем он говорит. — Ты принадлежишь мне, — промурлыкал он, потираясь носом об острый подбородок, словно огромный довольный котяра, наевшийся сливок. — Ммм, — гортанно простонал Итачи и откинул голову назад, предлагая Шисуи попробовать на вкус его нежную шейку. И тот не мог проигнорировать такое щедрое предложение. Шисуи прошелся легкими поцелуями по четко выраженной линии подбородка, не упуская из внимания каждый сантиметр бледной влажной кожи. Он легонько прикусил чувствительное местечко, выбив из вздымающейся груди Итачи еще один тихий стон. Но затем внезапно отстранился. — Я должен убедиться, что ты точно понял, — улыбаясь, сказал он. Шисуи наконец отпустил из крепкого захвата покрасневшие запястье и поднес руку к лицу, будто бы в задумчивости водя большим пальцем по губам. Итачи, завороженный этим зрелищем, внимательно наблюдал за ним. — Шисуи-сенсей?.. — недоуменно спросил младший. — Теперь твоя очередь говорить, Итачи. Итачи тяжело сглотнул и прикрыл глаза, беря секундную паузу. Шисуи не успел как следует полюбоваться шикарными ресницами любовника, как тот уже был готов дать ответ. — Я понял ваш урок, Шисуи-сенсей, — он пытался скрыть дрожь собственного голоса, но выходило из рук вон плохо. — Теперь я знаю, что вы видите искусство во мне, а все, что я могу сделать в ответ для вас — оставаться вашей личной утехой, не вынося некоторые части этой мозаики на чужое обозрение. Губы Шисуи против его воли растянулись в улыбку. — Молодец, — довольно кивнул он. — Ты действительно мое искусство, вся моя жизнь, Итачи, — более серьезно добавил он. Итачи моргнул и приподнялся на локтях, чтобы получить долгожданный поцелуй. Их губы встретились. Языки мягко скользили по друг другу, и изредка Учихи прерывались на короткие стоны удовольствия, после чего снова набрасывались друг на друга, долго и влажно целуясь. Шисуи любил поцелуи. Поцелуй всегда значил для него что-то сокровенное и важное, даже интимное, возможно интимнее, чем занятие сексом. Поцелуи с Итачи он просто обожал. Когда кислорода стало катастрофически не хватать, они оба, тяжело дыша, оторвались друг от друга. Шисуи замер, разглядывая парня под собой. Волосы растрепались по кровати, глаза шаловливо блестели, губы припухли после поцелуя. Действительно прекрасен. Его Итачи, его искусство, его маленький черноволосый искуситель. Одежда на них в этот момент показалась совершенно лишней. Руки Шисуи задрали черную футболку Итачи и быстрым движением огладили подтянутый живот, прежде чем стащить ненужный предмет гардероба через голову. Шисуи припал поцелуем к ямочке между ключиц, и, дождавшись от любимого поощрительного вздоха, проследовал вниз, в то время как сильные руки оглаживали его бока и пересчитывали ребра. Итачи дернулся и тихо хихикнул. Ах да, он ведь всегда не любил щекотку. Шисуи усмехнулся прямо в живот любовнику, вызвав у того еще один приступ неконтролируемых смешков. Мокрый язычок Шисуи плавно очертил каждый кубик пресса, едва выделяющийся на стройном животе Итачи, прежде чем пойти дальше. Итачи нетерпеливо подкинул бедра вверх, безмолвно прося Шисуи избавить его от штанов и подарить более откровенную ласку. Итачи никогда не любил просить. Шисуи стало вдруг интересно, на сколько хватит непокорного и гордого Учиху. Собственное возбуждение отошло на второй план, и в крови заиграл интерес и самый настоящий азарт. Он чуть усмехнулся и положил подбородок на сокращающийся живот Итачи, заглядывая ему прямо в глаза. Итачи недоуменно приподнял левую бровь, но Шисуи только покачал головой. Нет уж, дорогой Итачи, не все сразу. Теперь ему хотелось поиграть. Руки в последний раз провели по вжавшимся бокам и ласково пробежались по вздымающейся груди. Итачи нахмурился, но Шисуи проигнорировал этот жест, беря в свой захват очаровательно твердые соски. Младший выгнулся и всхлипнул, изо всех сил сжимая ни в чем не повинную простынь в руках. Шисуи улыбнулся, выкручивая сначала левый, потом правый сосок. Наблюдать за реакцией Итачи было просто бесценно! Тот снова всхлипнул и подался ближе к ласкающим рукам, грациозно выгибая позвоночник и откидывая голову назад, отдаваясь в полное распоряжение этих доминантных рук, раз за разом возносящих его на пик блаженства. Шисуи смочил губы и быстро облизал правый сосок, из-под полуопущенных ресниц наблюдая за реакцией Итачи. — Шисуи... — едва слышно, на выдохе, простонал тот. — Что? — полным неразбавленного ехидства голосом спросил старший. Вместо вразумительного ответа Итачи снова застонал, его глаза закатились, а руки до побелевших костяшек сжали ни в чем не повинную простынь. Но Шисуи совершенно точно мог трактовать эти сладкие звуки в свою пользу. Итачи на грани. Шисуи напоследок прикусил розовый холмик и подарил прощальную ласку рукой другому соску. Он чуть отстранился, с восхищением во взгляде разглядывая влажную от его слюны и испарины грудь Итачи. Его внутренний эстет ликовал, глядя на распластавшегося под ним Учиху — такого взмокшего, маленького и возбужденного, готового на все ради него. Внутри прокатилась волна радостного предвкушения особого, самого сытного и желанного десерта этого вечера. — Не издевайся, — прохныкал Итачи и попытался потереться пахом о сидящего на нем любовника, но колени Шисуи предупреждающе сжали узкие бедра модели, и тот оставил свои попытки, снова в беспамятстве откидываясь назад и изо всех сил сжимая шелковую ткань простыней. — Скажи мне это, — темные глаза фотографа горели огнем от понимания того, что вскоре неизбежно произойдет. — Я хочу услышать от тебя. Итачи страдальчески нахмурился, и на без того красных от возбуждения щеках разлился трогательный багряный румянец. Шисуи таки удалось его смутить. — Я... я не буду этого говорить, — Итачи сказал это таким тоном, что сам вряд ли поверил себе. Шисуи показательно громко усмехнулся и заложил руки за голову, принявшись потягиваться, словно большой кот, тем самым немного приоткрывая взору любовника тренированный живот с черной дорожкой волос, игриво сбегающей за пояс домашних штанов. Внимательный взгляд Итачи жадно отслеживал каждое его движение. — Да что ты говоришь? — спокойно спросил у него фотограф, пытаясь напялить на себя маску абсолютного равнодушия, словно не у него внизу живота уже все дымится, а член с самого начала находится в стоячем положении. Сейчас он управляет этой игрой, и главное, чтобы его любимый персонаж — Итачи — выполнил порученное ему задание, и Шисуи смог с чистой совестью вознаградить его за это. — Ты в этом уверен? — спросил Шисуи. Его руки с коротко стриженными ногтями ласково пробежались по самой кромке штанов, но не перешли границы дозволенного и не оказались там, где нужны были больше всего. — Шисуи... — всхлипнул Итачи. — Скажи это, — голос фотографа поражал своей несгибаемой уверенностью, — просто расскажи мне о своих желаниях, Итачи, и я дам тебе все, что ты хочешь. Воцарилась секундная пауза, которая спустя мгновение нарушилась продолжительным стоном модели, потому как указательный палец Шисуи прошелся по его возбужденному члену через мешающую ткань пижамных штанов. — Прикоснись ко мне, Шисуи, пожалуйста! О Боги. Он это сказал. Итачи требовательно подкинул бедра вверх, и Шисуи в один миг освободил его от штанов. Белья Итачи не носил, поэтому это нехитрое действие заняло у него не больше трех секунд, которые показались Итачи целой вечностью. Он был полностью обнажен перед жарким взглядом Шисуи, и все, чего ему хотелось в данный момент — раздеть своего прекрасного любовника, чтобы разделить с ним всю прелесть обоюдного удовольствия от занятия любовью. — Красивый, — словно в бреду прошептал Шисуи, застыв между разведенных ног Итачи. Итачи смущенно потупился, но потом вскинул голову и почти сразил фотографа стальной уверенностью, сквозящей в его голосе: — Хочу тебя. Разденься. Учиха-старший удивленно вскрикнул и поспешил исполнить просьбу Итачи, буквально срывая с себя мешающие шмотки. Вскоре он, будучи полностью раздетым, снова занял свою позицию между ног Итачи. Он подтянул его за бедра, очаровательно сильно сжимая нежную белую кожу, и перед его лицом возник возбужденный член Итачи, сочащийся смазкой. Шисуи улыбнулся и поднял взгляд на лицо любовника, который смотрел на него так умоляюще, словно тот мог отказаться подарить своему божеству такую приятную ласку. Учиха опалил жарким дыханием покрасневшую головку, с удовлетворением замечая, что Итачи вздрогнул от этого жеста. Шисуи улыбнулся и лизнул самый кончик, языком собрав немалое количество тягучего предэякулята. Итачи коротко застонал, и Шисуи пообещал сам себе, что вырвет из груди любовника как можно больше жарких стонов. Розовый язык с нажимом заскользил по крайней плоти, и Шисуи не пропустил и миллиметра нежной бархатной кожи, изредка прерывая влажную дорожку, чтобы подарить возбужденному органу парочку ласковых поцелуев. — Шисуи! — вскрикнул Итачи и попытался толкнуться в рот любовнику, но его сильные руки удержали лихорадочно двигающиеся бедра модели на месте. — Пожалуйста, ах, возьми глубже! И Шисуи не мог отказать ему. Он заглотил член так глубоко как мог, помогая себе рукой. Шисуи издал вибрирующий стон, который заставил Итачи задергаться, словно в безумном припадке. Фотограф принялся жадно сосать, собирая языком капельки молочного предэякулята, гортанно постанывая при этом. Руки Итачи вцепились в его волнистые волосы и принялись требовательно направлять его, самостоятельно задавая нужный темп. — Шисуи, ммм, как хорошо... Учиха слегка потерся пахом о постель, чтобы немного облегчить напряжение. Собственный член стоял так крепко, что ему казалось, что, если он тотчас не сделает с этим что-нибудь, то просто взорвется, или возьмет Итачи без подготовки и совершенно безжалостно оттрахает метавшееся в агонии тело. Шисуи отстранился, проигнорировав громкий разочарованный стон. Итачи выглядел так обиженно, совсем как ребенок, у которого отобрали любимую игрушку, если это сравнение вообще допустимо в отношении тех вещей, которые они делали. Шисуи потянулся к нему за поцелуем, и Итачи с жадностью ответил ему, обвивая тонкими руками шею любимого. Они терзали губы друг друга, совершенно бесстыдно прерываясь на порочные стоны, и снова сплетались языками в одном только им известном танце. — Будешь моим? — заплетающимся языком проговорил Шисуи, отрываясь от припухших губ Учихи. Итачи выглядел совершенно пьяным, поэтому не сразу сообразил, чего от него хотят. — Я уже твой, — замучено улыбнулся он. — Возьми меня? Как будто Шисуи мог отказаться от такого щедрого предложения. Он сполз вниз и снова устроился между широко разведенных бедер. Дырочка Итачи пульсировала, отчаянно желая большого твердого члена Шисуи. Тот гулко сглотнул и самостоятельно раздвинул стройные ноги еще шире, открывая себе прекрасный обзор на все прелести своей любимой модели. В тумбочке был флакончик смазки, но им обоим не было до нее совершенно никакого дела, и Учихи не оторвались бы от разгоряченных тел друг друга даже на секунду, поэтому пришлось воспользоваться старым добрым методом и смочить анус Итачи вязкой слюной. Шисуи облизнул средний палец и, мягко надавив на сжатое колечко мышц, ввел его внутрь на одну фалангу. Итачи взвыл, и Шисуи понял, что тот хочет большего. Он проникнул в него пальцем и мягко двинул внутри, кайфуя от того, как мягкие стеночки плотно обхватывают его палец. Просто до одури узкий. Бархатный. Горячий. Идеальный. Шисуи неспешно двигал внутри одним пальцем, благоразумно решив, что нужно уделить время подготовке, хотя сознание плыло и связных мыслей, кроме "валить и трахать", практически не осталось. Но, даже находясь в сладком дурманящем тумане, он в первую очередь заботился о комфорте Итачи, а не о собственном стояке, который почти причинял боль. — Незачем так тянуть, — прохныкал Итачи, пытаясь самостоятельно насадиться на терзающий его палец. Шисуи понял, что Итачи привык, и добавил второй палец, проникая в тело Итачи на две фаланги. Он чуть согнул пальцы внутри, а потом развел на манер ножниц, вырвав у младшего полузадушенный вскрик. — Быстрее! — прохныкал тот. Шисуи ускорился, трахая Итачи уже двумя пальцами, каждый раз безошибочно попадая по простате. Пот катился с него градом, и он утер мокрый лоб левой рукой, продолжая мучить своего любовника. Внезапно рука Итачи легла на его плечо, вынуждая Шисуи оторвать взгляд от растянувшейся вокруг его пальцев дырочки, и посмотреть ему в лицо. — Трахни меня, — отчетливо, чуть ли не по слогам, сказал Итачи. — Хочу твой член. Блятьблятьблять. Итачи когда-нибудь перестанет быть таким соблазнительным? Но тянуть уже не было никакого смысла — Итачи возбужден до предела, хорошо растянут и хочет внутри себя его, Шисуи, член. Учиха-старший испустил тяжелый, но оттого не менее сладкий вздох, вытаскивая пальцы из жаркого плена. Он, придерживая свое возбуждение рукой, ткнулся крупной головкой в припухшее колечко, не проникая внутрь. — Блять! — выругался Итачи и снова предпринял попытку насадиться на возбужденный донельзя орган. Шисуи мягко простонал и вошел внутрь на одну только головку, не сдерживая восхищенного вздоха, вырывающегося из груди. Черт, как же узко. Приятно. Охуенно. — Итачи, — горячо зашептал он, сантиметр за сантиметром заполняя нутро любовника собой, — ты такой узкий, в тебе так хорошо... Итачи смущенно прикрыл глаза, а когда открыл, то Шисуи поразила твердость взгляда, с которой он смотрел на искаженное судорогой удовольствия лицо перед собой. Они снова поцеловались, и яички Шисуи с мягким хлопком шлепнулись об твердые ягодицы Итачи. — Можешь двигаться, — промурлыкал Итачи, разрывая их очередной вкусный поцелуй. Шисуи сразу же задал быстрый темп, вдавливая тело под собой в матрас. Он не забывал при каждом толчке целовать красивое лицо Итачи, шепча всякие влюбленные глупости и ласково поглаживая распущенные волосы. Итачи застонал в голос, когда член попал по простате. Его выгнуло, и он обхватил руками широкие плечи Шисуи, притягивая его как можно ближе к себе. — Мне кроме тебя никто не нужен, — быстро зашептал Шисуи, не прекращая резких сильных толчков, заставляющих Итачи терять голову, — ты мой, Итачи... только мой, ах, и я не позволю никому отобрать тебя. Итачи слегка улыбнулся, но тут же его лицо снова прошила волна удовольствия, и глаза блаженно закатились. — Твой, — на выдохе простонал он. — Сильнее! Это был не просто секс. Скорее душевное единение, которое Учихи могли выразить языком тела, давая и принимая удовольствие друг друга. Двум разгоряченным телам, опьяненным жгучей страстью и любовью друг к другу, хватило еще нескольких рваных толчков, чтобы достигнуть наивысшей точки блаженства. Итачи, высоко, почти по-девичьи, простонал его имя, и кончил без дополнительной стимуляции, забрызгивая свой подтянутый живот жемчужными каплями спермы. — Ахх, — хрипло выдохнул Шисуи, в удовольствии запрокидывая голову и изливаясь внутрь Итачи. Самый интимный момент во всем этом, когда их оголенные души словно сплетались воедино и становились одним целым. Шисуи перевел дыхание и с пошлым хлюпаньем вышел из тела Итачи, укладываясь рядом. Они молчали. — Все еще возмущен по поводу моей съемки? — негромко спросил Итачи, задумчиво смотря в потолок и рассеянным движением тормоша влажные кудри Шисуи, который устроился у него на плече. Фотограф немного помолчал. — Нет. И, опережая не заданный вопрос Итачи, поспешно добавил: — Я понял, что самая сокровенная часть твоего искусства не кроется в обнаженном теле, и если такие съемки будут делать тебя счастливее, то я не буду возражать. Гораздо важнее, какое искусство ты создаешь своей красивой душой и добрым сердцем, Итачи. И именно это искусство суждено понять только мне, а не всем тем алчным похотливым людишкам, которые купят тот выпуск. Пускай. — Я рад, что ты понял, — прошелестел Итачи, и Шисуи по голосу почувствовал, что тот улыбается. Его личное счастье и искусство в одном лице сейчас нежилось в его объятиях — не в объективах фотокамер. И это было самое главное.