Все наслаждения людские...

      Вокруг всё кажется холодным, хотя температура в доме лишь чуть более прохладная, чем обычно: за окнами зима. Придя с работы, Сэм выпил горячего чаю и поел, а сейчас лежит под тёплым одеялом и пытается смотреть любимый фильм, хотя мысли возвращаются к одному: вернётся ли Баки завтра. Сегодня явно нет, уже слишком поздно.       Барнсу наконец-то дали квартирку — не ахти какую, не свой дом, как Уилсону, но Бак был в восторге и тут же решил съездить туда со Стивом и привести квартирку в порядок: убраться, привести в жилой вид… Он уехал ещё вчера утром, Сэм не поехал с любимым, потому что у него-то был рабочий день: клиенты, уборки, поддержка… Сэм надеялся, что Джим приедет вечером, но вечером позвонил Стив: сказал, что в том районе даже телефон не ловит, и что Баки собирается вернуться завтра, когда всё закончит: там много ремонта, уборки, и Джеймс хочет навести уют.       В итоге уже наступило это грёбаное «завтра», Уилсон лежит один, кутается в тёплое одеяло и смотрит любимый фильм в одиночестве. И совсем не думает, что Баки может просто понравиться жить одному в собственной квартире.       Или не одному. А с какой-нибудь девушкой…       Сэм утыкается носом в одеяло и пытается заснуть. На экране двое пытаются вернуть то, что было в дни студенчества, теплое, душевное взаимодействие.       Пустое занятие.       На следующий день Баки снова не приезжает, и на следующий вечер Сэм уже убеждает себя не надеяться, возвращаясь в дом. На душе паскудно — не только из-за Барнса: сегодня ему звонила мама одной девочки подростка, находящейся в его ведении: у девочки было необратимое поражение клеток головного мозга, и Сэм до недавнего времени приезжал к ней и помогал. А вчера ей сделали операцию на голову, и сегодня ему уже не к кому приезжать: операция закончилась неудачей.       Впрочем, Сэм всё же приехал — уже к родителям девочки: хотел помочь и утешить, но от такого не утешают. В итоге они весь вечер сидели все вместе, рассказывали о Линн, какая она была, пили вино, и уехал Сэм полностью выжатым и слегка нетрезвым. Ещё и виноватым, хоть и понимал, что ничем тут не поможешь.       Дом встречает его вкусными запахами, звуками шкворчания и шагов, и Сэм замирает в коридоре, не разувшись, обессиленно прижавшись к стене: Джеймс вернулся?       — Баки? — зовёт он вполголоса: обмануться страшно, хотя кто бы ещё мог к нему войти в отсутствие хозяина? Ключей нет даже у брата с сестрой.       Баки вылетает с кухни, весёлый, горячий, и крепко обнимает, не давая даже вздохнуть.       — Птенчик, я вернулся! Всё убрал! Прости, задержался… Ты чего?       Сэм тоже прижимается к любимому, почти впечатывается в него всем телом, склоняет голову, касаясь губами лохматой макушки, бормочет, всё крепче прижимая к себе Баки:       — Моё!       — Сдурел? — сипит тот, уткнутый носом в тёмную щёку, пытаясь отпихаться в дохнуть хоть немного воздуха. — Ты что?       — Плита включена? — спрашивает быстрым шёпотом Сэм, чуть отталкиваясь.       — Д-да… — Баки растерян, и теряется ещё больше, когда Сэм лёгким пинком отправляет его в кухню:       — Выключи немедленно и возвращайся. Без вопросов.       Джеймс озадачен, это видно, но Уилсон не тратит времени: его парень всё же вернулся, и Сэм скучал. И боялся…       Он спинывает обувь, отшвыривает вбок куртку, снова обнимает прибежавшего Барнса и увлекает за собой, в ближайшую комнату с койкой. Обнаруживает, что это всё-таки гостиная. Плевать.       — Сэмми, ты… — начинает озадаченный Джеймс, но Уилсон меньше всего сейчас намерен что-нибудь слушать. Он не может просто обнимать, у него нет слов, чтобы выразить всю радость и любовь от возвращения Джима, но он может сказать всё другим способом.       Он впервые жаден в поцелуе, и плевать, что поцелуи его не возбуждают: губы Барнса теплы, влажны, Сэму покалывает кожу щетина, как он подозревает, Барнс испытывает то же ощущение.       Джим, впрочем, кажется, ещё пытается что-то сказать в поцелуй. Это он зря: Сэм не отпустит его больше, всё, что нужно сейчас Уилсону — быть рядом, кожа к коже, тепло к теплу, тело к телу… Он освобождает Баки от всей шелухи, сам льнет к нему, покрывая поцелуями, чувствуя тепло светлой кожи, слыша биение сердца любимого, видя, как пульсирует жилка на бледной коже горла… Стоны и шепот Баки были самыми лучшими звуками, и всё же Сэм подливал масла в огонь снова и снова, стремясь услышать больше и больше… Когда он чувствует, что Джеймс почти готов, его отстраняют от твёрдого члена, и Сэм подчиняется, пусть это и самая неприятная часть: обычно он просто лежит, пока Баки двигается и, судя по реакциям, получает удовольствие. Не в этот раз: Сэм скользит ладонями по влажной горячей коже, слушает дыхание Джима, слизывает соленые капли с горла, и ему хватает. Когда любовник расслабляется и наклоняет голову, Сэм снова прижимает его к себе, поглаживает… ощупывает, будто тигрица, исследующая детеныша на момент повреждений.       — Ты дома, — выдыхает Сэм удовлетворенно, и Баки тихо смеется ему в щёку.       — Знал бы, что ты так соскучишься — приготовился бы заранее. Встретил бы тебя на пороге в одной красной ленточке с бантиком!       — Я боялся, что ты не вернешься, — признаётся Сэм: он всё ещё слушает дыхание единственного человека, который ему необходим в этой жизни, ощущает тепло кожи, чувствует биение его сердца… — Мог бы хоть позвонить, что вернулся…       — Подумал встретить тебя сюрпризом, приготовить что-нибудь вкусное, убраться, ну, и вообще сделать приятное… — голос Баки Барнса звучит улыбкой. — Но сюрпризом встретил меня ты…       — Я боялся, что ты не вернешься, — уже угрюмо повторяет Сэм, утыкаясь и потираясь носом о светлую кожу у уха, чтобы скрыть смущение и вину. Баки хмыкает и прижимает его крепче к себе:       — Нашёл, что надумывать. Ты от меня хрен избавишься, птенчик!       Сэм позволяет себе полежать в тёплых объятиях ещё десять минут: потом влага на коже начинает остывать, принося холод, Баки начинает шевелиться, и Сэм неохотно разжимает объятия.       — Пошли в душ, — бурчит он. — Прости, что так накинулся…       — Шутишь? — негодный Барнс ухмыляется, вставая, и тянет своего бойфренда следом. — Лучшее приветствие в моей жизни!!! Надо как-нибудь повторить!       Сэм хмыкает, и от сердца у него немного отлегает. Баки не обиделся.       После душа он собирает всю одежду — её будто вихрь разбросал, — пока Баки дожаривает бифштексы, и за ужином интересуется:       — Что будешь делать с квартирой? Живёшь-то ведь ты у меня, а?       — Да у тебя, у тебя, пока не надоем, — Барнс улыбается одними глазами, как он умеет. — Ну, даже не знаю… Может, сдавать её кому-нибудь? Деньги нам сейчас не лишние…       — Да, неплохая идея… — Сэм успокаивается почти полностью, и всё же ночью ни на миг не выпускает Баки из объятий, льнёт к нему, даже во сне слушая ровное биение сердца и чувствуя тепло под пальцами. Ему нужна целая неделя, чтобы успокоиться, расслабиться, понять, что Баки никуда не уйдёт… Всю эту неделю он доказывает Барнсу свою любовь всеми понятными тому способами, и в субботу утром Джим, смеясь, просит пощады, наблюдая за тем, как губы Уилсона смыкаются вокруг бледного соска:       — Эй, мы же можем просто полежать? Ты меня просто-таки выдоил!       — Не нравится? — Сэм внимательно смотрит на него. Барнс вместо ответа протягивает руку, скользит ниже и целует Сэма в сгиб локтя.       — Дурашка. Мне нравится. Но лежать, обнимая Сэмчика — бесценно!       Чернокожий хмыкает, но не спорит: тревога не появляется, значит, всё хорошо.       Сэм вспоминает об этом разговоре пару недель спустя, когда, отвечая на звонок сестры, чувствует под футболкой руки Баки. Косится на него лукавым глазом, но ни темп, ни интонация голоса Уилсона не меняются: самообладания он не теряет и старается не слишком сосредоточиваться на ласкающих пальцах любимого, чтобы не терять нить разговора. Сара приглашает их обоих в гости. Гидеон рассказал ей об изменениях в жизни младшего братишки, и если старший брат полон негодования, то старшая сестра, наоборот, готова предложить мир. К миру прилагается чай с пирогом.       — Вот и что это было? — сразу после нажатия кнопки отбоя Уилсон облокачивается на стоящего сзади Джима — тот и танк выдержит, — и откидывает голову назад осторожно, чтоб не попасть тому по носу.       У уха раздается теплое фырканье.       — Потискать Сэмчика — бесценно!       Сэм улыбается в ответ, с удовольствием подчиняясь ласкам — расслабляющим, спокойным, не требующим ничего, не призывающим к сексу прямо сейчас, обозначающим лишь уют и безопасность.       — Моя сестра приглашает нас на чай с пирогом.       — Обоих?       — Ага.       — О, милый, ты готов познакомить меня со своей семьей? Ты в курсе, что это довольно серьезный шаг и что я — довольно ревнивый муж? — смеётся Джим у уха, абсолютно не напрягаясь, и Сэм хмурится: что-то больно колет его в сердце.       — Шуточки у тебя… Никакой серьезности, — бурчит он, и вздрагивает, когда Баки останавливается, рывком притягивает его к себе, а старкфон в руках снова вибрирует. — Да что они, посдурели все? День звонков?       На этот раз ему звонит Старк. Он приглашает на какую-то там по счёту встречу выпускников, желая кое-что на ней обсудить.       На встрече выпускников куча народу. Приходит даже Паучок: он и вправду — журналист-стажёр в какой-то газете. Хотя нет, уже не стажёр. Просто журналист. Ради встречи выпускников он даже вынимает из уха один наушник от плеера.       — Так и что ты хотел обсудить? — Сэм пытается не косится в ту сторону, где Наташа о чем-то оживленно болтает с Барнсом, но получается у него плохо. — Опять изобретения?       — Да, довел до ума «EXO-7», хотел попросить тебя протестировать, — улыбается Тони, и Сэм задумывается на секунду:       — А можно это сделать, не вступая больше в армию и не имея никакого к ней касательства?       — Конечно. В частном порядке на моей территории, — усмехается Тони. — Можно даже вместе с твоим отмороженным на голову дружком.       Уилсон улыбается, улавливая в голосе Великого Изобретателя веселые нотки, и ему становится легче. Немного.       — Больше не злишься на него, да?       — Неа. Я сам в жизни много дерьма наворотил, а то, что Говард погиб, спасая жизнь какого-то мальчишки — даже лестно… в каком-то смысле. Было бы много хуже, если б их, скажем, убил кто-то, кого они знали… Так что? Придёшь?       — Да, назначь время и место — и мы придем. Оба. Чай с пирогом будет?       — Нет, гамбургеры и кофе. Или коньяк, — Тони со вкусом потягивается, как выполнивший свою работу человек. — Отлично! Записывай…       Сэм пытается изображать деликатность и не подходить к болтающему Баки, вместо этого он зацепляется языками с Клинтом, даже перехватывает у него глоток пива — оно по-прежнему невкусное, но, кажется, в пиве есть что-то, кроме вкуса — а потом его трогает за плечо Наташа.       — Я рада, что у вас всё в порядке, — мягко говорит она. Сэм улыбается в ответ — чуть смущённо, чуть растерянно, чуть виновато. — У меня тоже всё в порядке. Но, наверное, вот так, на встрече выпускников я в последний раз. Не знаю, как Клинт, а я — точно. Дел много…       — И что делаешь? Ты переводчик? Или спецагент? — Уилсон улыбается, и в ответ улыбается Наташа:       — Ты же понимаешь, что я тебе не скажу, если и вправду агент?       — Ну… я буду рад тебя видеть и не на встрече. Ты мне здорово помогла, — серьезно говорит Сэм.       Наташу приятно целовать в щеку: тепло, по-дружески, и, кажется, это делает каждый из их компании — кроме, разве, Паучка: тот краснеет и линяет. Наташа мила, женственна, притягательна, и ревновать к ней почему-то бесполезно и бессмысленно.       И Сэм почти не удивляется, встречая её раньше, чем думал — на испытании крыльев у Старка. Тони по связи уточняет впечатление, отдаёт распоряжения, потом почти замолкает и просто наблюдает, предоставляя Соколу право взлететь самому…       Коронный трюк Сэму не удаётся: программы, заключённые в изделии, сами разворачивают крылья, и Сэм мысленно прикидывает: от угрозы он не ушёл. Просто не успел выпасть из радиуса действия, тогда как в свободном падении он смог бы…       — Не годится, — Сэм, вставший на ноги, снимает очки, укладывает всё по местам, даже дрона, названного в честь Рэдвинга, и очень аккуратно ставит снятый рюкзак на землю.       — Почему? — Тони теряется, и Сэм объясняет, как может: протоколы безопасности слишком уж строго настроены. «Птицу» надо поднимать только в том случае, если до земли расстояние — меньше метра или если «пилот» потерял сознание. В остальном человек должен свободно лететь, куда надо, выполнять самые рискованные повороты и падения — ради свободы и ради жизни.       — Сейчас твоя программа подняла меня, перехватив управление, раньше, чем я успел выйти из зоны поражения. Грубо говоря — меня убили из-за того, что вмешался твой искусственный интеллект, — Сэм вздыхает. Вздыхает и Тони — озадаченный и растерянный:       — В первый раз вижу, чтобы от помощи ИИ был вред, — говорит он хмуро. Сэм отзывается, стоя напротив:       — Понимаешь, Старк, летает — не костюм, не ИИ — человек. И безопасность — это тьфу: первым делом всегда идёт свобода.       — Ты ведь расстроился тогда из-за того, что твой напарник не успел увернуться, — возражает Энтони Эдвардс Старк, миллиардер, гений, плейбой и филантроп в одном флаконе. Сэм трёт лоб.       — Верно. Но знаешь… Можно человека упаковать в кокон — непробиваемый, защищающий от радиации, ядерных взрывов, злых собак, падений и ушибов. Можно сделать так, чтобы человек не падал и не умирал, если хочешь. Можно. Только… кто тогда будет жить? Тоже компьютер?       — Эй, птичка, ты чего там вещаешь? — Барнс направляется к ним вместе с Наташей. — Я думал, ты будешь летать до упора…       — Не в этот раз, — Сэм чуть улыбается, оказываясь в объятиях. — В общем… Ты молодец, Тони. И я понимаю, что ты сделал всё, чтобы предотвратить. Результаты испытаний — как бы вот, — он разводит руками. — Надо ещё работать.       — Отлично, — Старк кивает головой, подхватывает рюкзак. — Значит: я изменю протоколы безопасности так…       Сэм улыбается, слушая его: Тони не сдается. Хотя он возится с компьютерами, хотя он улучшает контроль искусственного интеллекта, сам Старк тоже живёт со свободой в душе.       — О чём ты там ему вещал так серьезно? — спрашивает Барнс, когда они идут к дому. Сэм улыбается, поглаживая его пальцы.       — О свободе человека от компьютеров.       — О… Он тебя не поймёт, — фыркает Барнс. — Этот компьютерный человечек…       — Да нет. Он понимает меня, подозреваю, лучше многих других, — Сэм задумчиво склоняет голову, думая о свободе Барнса: лишить ли её Джима, предъявив ему купленное недавно колечко, или подождать?