15.
4 октября 2018 г., 09:00
Тереза явилась спустя полчаса. Видимо, перепугалась и гнала такси через весь город на всех парах.
— Открыто, — сказала я, сидя все там же, когда раздался стук в дверь.
Девушка зашла внутрь и замерла на пороге, оглядывая масштабы бедствия.
— Господи, Ви! — Она бросилась передо мной на пол, заглядывая в глаза. — Ты не ранена? Тебя ограбили? Били? Вызвать помощь?
— Не нужно, — покачала я головой, пристально глядя на подругу, у которой на лице застыло истинное переживание. — Это все сделала я.
— Что случилось? — повторила она свой вопрос, глядя на меня, пытаясь найти что-то в моих глазах.
Какой вопрос нужно задать первым? Какой ответ для меня самый важный? Да все важны.
— Мне стирали память, Тереза? — наконец сделала я свой выбор.
И то, как она себя повела, сказало мне все лучше всего. Тереза не смогла справиться с эмоциями, отшатнулась, упала на задницу, глядя на меня своими невыносимыми огромными глазами.
— Ты…
— Теперь помолчи, — жёстко сказала я, загоняя внутрь тёмную волну, которая вновь поднялась внутри, грозя смыть все спокойствие похлеще любого цунами. — Ты знаешь Томаса? Галли? Ньюта? Я участвовала три года в эксперименте «Территория обреченных»?
Я видела, я читала ее лицо как открытую книгу. Каждый мой вопрос бил наотмашь. Каждый попадал в цель.
— Кто тебе рассказал? — тихо спросила она, опуская глаза, пытаясь справиться, чтобы та боль, которая успела показать лицо, не выплеснулась дальше. Она старалась держать лицо.
— Это уже не имеет значения. Он, судя по твоей реакции, не соврал, — сказала я. — А вот ты… Ты врала мне, да? Врала все это время? ВРАЛА?! — сорвалась я на крик. В душе шевельнулась горечь от того, как Тереза вжала кудрявую голову в плечи. Но я не могла сейчас говорить спокойно.
Меня сжирала вся эта ситуация. Сжирала и сжигала.
— Я… я не могла рассказать, — тихо, на грани слуха сказала она. — Я один раз рассказала, и тебе снова стёрли память при попытке побега.
— Сколько раз мне проводилась процедура? — спросила я, прикрывая глаза. Страшась ответов.
— Трижды, — ответила девушка.
— Четвёртый раз поджарит мои мозги, да? Мне нужно уходить, — сказала я, снова глядя на неё.
— Я все исправлю, — суматошно сказала Тереза, хватая меня за плечи, заглядывая в глаза. — Дай мне две недели, я все исправлю. Только не сбегай опрометчиво. Хорошо? Они тебя поймают. Нужно выждать, Виктория.
Я смотрела на неё и не чувствовала ничего. Пустоту. Апатию.
Я закончилась, кажется.
— Как ты исправишь? — спросила я ровно. Скорее всего, мне было безразлично.
Тереза прикрыла глаза, из-под пушистых чёрных ресниц катились крупные слезы. Она не рыдала. Они просто текли.
— Поверь мне в последний раз, — попросила она, всхлипнув. — Через две недели ты выйдешь отсюда. Клянусь. Я сделаю все, чтобы тебя больше не искали.
— Хорошо, — сказала я. — Теперь иди.
Тереза помялась, потом покинула разгромленную квартиру, тихо прикрыв за собой дверь.
А я сидела, прислонив затылок к стене, и не хотела думать ни о чем.
Было мучительно больно. Я получила все ответы и отчаянно хотела никогда не встречать Галли, и чтобы мне стёрли память ещё раз.
Спустя три дня Тереза поймала меня в коридоре.
— Привет, — тихо сказала она, заглядывая в глаза. — Ты как?
— Очень странный вопрос, — язвительно ответила я, скрестив руки на груди. Я все ещё не сильно хотела с ней общаться.
— Вик, прости, — умоляюще сказала она. — У меня не было выбора. Я не хотела тебе говорить, потому что не готова видеть тебя овощем после очередной осечки. Ты импульсивна, пойми.
Я прикрыла глаза, набираясь душевных сил.
— Я не готова тебе пока это простить, — ответила я наконец. — Я думала, ты моя подруга. Я делилась с тобой всем и ждала, что ты поступишь так же.
Тереза нахмурилась и вытерла сбежавшую по щеке слезу.
— Я скучаю, Ви, — тихо сказала она. — Не наказывай меня так. У меня кроме тебя да этой работы больше ничего и никого.
Я шумно выдохнула, стараясь справиться с болью от ее слов. У меня в целом было так же, но там, за стеной, по рассказам Галли, была куча людей, которые, кажется, меня ждали.
И любили. И не врали. Надеюсь.
Боль пронзила позвоночник от середины спины выше, обжигая меня.
Я сдавленно застонала, хватаясь за спину, чувствуя, как немеют руки и нижняя часть тела.
— Господи, что с тобой? — Тереза едва успела меня подхватить, когда подкосились ноги.
— Спина, — выдохнула я. — Больно.
Лицо девушки побледнело.
— Ох, черт! — Она, придерживая меня одной рукой, аккуратно опустила на пол, прислоняя к стене.
— Кроуфорд, срочно в секцию D13. У сержанта Джонсон, кажется, отторжение чипа контроля, — быстро сказала она в переговорное устройство на руке, которым были все оснащены.
Боль тем временем стала невыносимой. Я уже не чувствовала ног, руки были как чужие. В голове разливалась боль, а во рту возник медный привкус крови.
Это внутреннее кровотечение или что?
Из носа по губам потекли тёплые струйки. Теперь запах крови чувствовался везде.
— Что за чип контроля? — глухо спросила я, перебарывая оглушающую мучительную боль. Кажется, я стала как оголенный нерв.
Зрение резко обострилось, свет стал резать глаза, и я прикрыла веки.
— Не отключайся, смотри на меня! — грохнул в ушах голос Терезы.
Я с титаническим усилием открыла глаза и посмотрела на девушку, которая сидела на корточках напротив меня и держала руку на пульсе, беззвучно шевеля губами.
— А что, если я не хочу? — спросила я просто для того, чтобы не отключиться.
— Хоть раз в жизни сделай то, что тебе не сильно хочется! — нервно ответила мне подруга. — Господи, да поторопитесь! Пульс замедляется! — проорала она в руку, заставив меня поморщиться.
Зрение туманилось. Держать глаза открытыми становилось все сложнее. Жуткая боль в спине и голове казалась чем-то далеким. Вкус крови, голос Терезы, топот приближающихся ног — чем-то из другого мира.
Я в тумане увидела темнокожую женщину, которая бегом приблизилась к нам. За ее спиной была толпа в белых халатах с носилками.
— Осторожнее, — сквозь вату донёсся до меня резкий хриплый голос. — Переложите ее на носилки и бегом в операционную. Тереза, за мной! Вызови нейрохирургов и анестезиолога. Счёт на минуты.
Я словно со стороны видела, как меня поднимают в шесть рук и перетаскивают на носилки. В вену вонзилась иголка капельницы, меня фиксируют ремнями, обеспечивая полную неподвижность.
Тереза рядом. Одной рукой держит меня, другой говорит в переговорное устройство срывающимся голосом, в котором я слышу слезы.
— Тереза Агнесс, если вы не возьмёте себя в руки, я отстраню вас от операции! — рыкнула Кроуфорд.
Девушка как по мановению руки стала спокойной и собранной, вытерла слезы, собралась. Страх быть отстраненной вызвал наружу собранную деловую Терезу.
Меня бегом несут в операционную, где уже тоже толпа людей. Споро вытряхивают неподвижное тело из формы, переворачивают на бок, проводят за спиной манипуляции, и через некоторое время я проваливаюсь в спасительную пустоту без боли и вкуса крови на губах. Последнее, что я вижу, — сосредоточенные глаза Терезы, переодевшейся в хирургическую форму, надевающую на лицо маску.
Калейдоскоп незнакомых лиц. Они кружатся передо мной, не давая ухватить хоть краешек, хоть искру узнавания.
Схватить руками, прижать к себе. Разглядывать.
— Я жду тебя, Хеди. — Вместо лица — белое пятно. Взъерошенные волосы, мускулистые руки. Только момент щемящего ощущения, что это тот, кто мне нужен. Единственный.
— Кто ты? — спрашиваю я, протягивая руку. Но образ отдаляется, не давая к себе прикоснуться.
— Ньют. — От голоса по рукам поднимаются мурашки. — Я не понимаю, где я. Это сон? Ты снишься мне?
— Я в операционной. — Я делаю ещё шаг на сближение. — Чип контроля дал сбой, как я слышала. Отторжение.
— Так странно. — Голос в тумане у безликого собеседника гулко разносился, отражаясь от пространства. Или тут есть стены?
— Я не вижу тебя, Ньют. Но я слышала о тебе, — говорю я, делая ещё шаг. Образ отдаляется.
— Я люблю тебя, Хеди. Возвращайся скорее. Я заждался. — Я делаю бросок вперёд, чувствуя непреодолимое желание потрогать собеседника, понять, насколько он реален.
И достигаю цели.
Образ рассыпается на тысячи осколков, разлетающихся вокруг радужными сполохами — единственными цветными пятнами в этом мире. Они крутятся вокруг меня, оставляя разноцветные мазки в пространстве.
И голос, словно каучуковый мячик, скачет от стен снова и снова, постепенно отдаляясь, становясь иллюзией того, что было.
Я люблю тебя, Хеди.
Я люблю тебя, Хеди.
Я люблю тебя, Хеди.
ЯлюблютебяХедиялюблютебяХедиялюблютебяХедиялюблютебяХеди.
Эхо бьет по ушам, многократно усиливаясь, причиняя боль, заставляя сесть на корточки в этом мире туманов и радужной пыли, летящей сейчас вокруг меня.
Чтобы смениться писком, вызывающим тошноту.
Писком медицинских приборов, считывающих мои показатели.
Голоса. Я слышу вокруг голоса, но мои веки весят тонну, и я не могу их поднять, чтобы узнать, что происходит.
— Сердечный ритм ускорился.
— Вижу, пульс зашкаливает.
— С чем связано?
— Реакция на отторжение. Вколите успокоительное.
В руку входит что-то холодное, и я проваливаюсь в темноту без сновидений.
Прихожу в себя снова от шума. Тело ощущается как чужое. Рядом пищит размеренно и не то чтобы громко. Стабильно.
Веки все ещё тяжёлые. В нос бьет запах медикаментов.
— Кто пропустил срок изъятия чипа? — я слышу резкий голос Канцлера. — Вы сами мне говорили, Кроуфорд, что он может находиться в ней не более трёх лет.
— Госпожа Канцлер, — голос доктора чуть подрагивает, — я помню все, но Виктория сразу после уч…
— Молчать! — рявкнула женщина. — Я вас спрашиваю не «как», а «кто». Кто будет отвечать перед ее родителями? Это не первый инцидент. Мне вам напомнить, почему жизнь и сохранность этой девочки так важны для нашего дела?!
— Простите, госпожа Канцлер, больше не повторится, — тихо говорит доктор.
Я наконец открываю глаза. Во-первых, наконец делая достаточное для этого усилие, во-вторых, потому что в спине пожаром растеклась боль. Руки и ноги чувствуются, что не может не радовать.
Я не хотела подавать признаков того, что пришла в себя, надеясь, что услышу ещё что-то, но непроизвольно с губ срывается стон. Позвоночник, шея, затылок — все похоже на один комок боли, сшитый в единое целое.
Кроуфорд, судя по всему обрадовавшись, что разнос откладывается, кинулась ко мне.
— Что такое, Джонсон? — спрашивает она, заглядывая мне в глаза.
— Больно, — каркаю я хриплым голосом, едва размыкая губы.
Доктор смотрит на часы и, положив прохладную руку мне на лоб, качает головой.
— Мы недавно вкололи вам обезболивающее, вторая порция — не ранее чем через восемь часов. Терпите, сержант.
За ее спиной я вижу Пейдж.
На лице — неподдельная забота, тревога. Она непривычно взъерошена. Изъяны в ее обычно безупречной внешности воспринимаются как нечто чужеродное. Не от мира сего. Это словно Канцлер и не она.
— Я рада, что вы пришли в себя, Джонсон, — говорит Пейдж. — Операция по извлечению чипа прошла успешно, чувствительность и подвижность вам вернули. Через неделю вы сможете встать на ноги, ещё через неделю вернётесь в строй.
Я смотрела на неё.
«Осторожнее, Виктория», — шептала моя интуиция. — «Не спрашивай. Будь благодарна».
— Спасибо, — наконец сказала я. Веки снова начали наливаться тяжестью. — Я хотела бы поспать, не сочтите за неуважение.
— Конечно, детка, — ласково улыбнулась женщина, погладив меня по волосам. — Набирайся сил, ждём тебя в строю.
Я уснула до того, как она вышла.
В следующий раз я пришла в себя, кажется, ночью. Во всяком случае, освещение в палате было ночное.
Рядом с кроватью на стуле, положив голову на руки, спала Тереза. Под глазами залегли тени. Во сне она тревожно хмурилась и кривила губы.
Не могла я долго на неё злиться. Она понимала свою вину передо мной, но не пряталась. Сидела тут, дежурила у кровати. Провела операцию.
Может, и врала, но не оставляла.
В горле была пустыня. Недалеко от головы спящей девушки я увидела стакан с водой. Попыталась подняться на локте, дотянуться до воды так, чтобы не разбудить девушку.
Спину прострелила боль, шея онемела, по затылку словно льдом провели.
Я упала обратно, сжимая зубы, злясь на своё бессилие.
Переждала боль. Когда вроде все утихло, предприняла вторую попытку, стараясь двигаться как можно аккуратнее, и дотянулась до стакана.
Но стекло с водой оказались слишком тяжёлыми, и я выронила стакан между кроватью и тумбой. Он разлетелся со звонким звуком, мгновенно будя мою сиделку.
Девушка подняла голову, глядя на меня и хмурясь, пока ещё пребывая на границе между сном и явью, не слишком понимая, что произошло.
Я упала обратно на подушку, признавая, что попить самостоятельно мне пока не грозит.
— Ох, Виктория, — выдохнула она, — я сейчас уберу и принесу воды.
— Не суетись, — просипела я, — я пока не умираю.
Тереза бледно улыбнулась, вызвала по внутренней связи робота-уборщика, и пока он шуршал под кроватью, звеня осколками, втягивая их в себя с дробным стуком, налила мне стакан воды, кинула в него соломинку и протянула мне.
— Спасибо, — сказала я, опустошив стакан и глядя, как девушка забирает его обратно. — Как прошла операция?
— Хорошо. — Тереза села на стул, придвигаясь ближе к кровати. — Мы боялись, что потеряем тебя. В чипе произошло критическое повреждение, не последнее место в причинах занимают твои физические нагрузки. Но мы смогли все поправить и извлечь чип.
Я коснулась пальцами одеяла.
— Сколько длилась операция? — спросила я. — Сколько будет идти период восстановления? Что за чип?
— Операция шла одиннадцать часов, — ответила мне девушка, устало потерев глаза. — Период восстановления будет около недели. Ты сейчас под капельницей с веществами, значительно ускоряющими регенерацию тканей. Потом ещё неделя в щадящем режиме, пока организм не придёт в нормальное состояние, тоже на препаратах. Чип… — она окинула взглядом помещение, увидела камеру и посмотрела на меня, — стандартная модификация для улучшения параметров организма. Тебя готовили к увеличенным нагрузкам.
«Опять врет», — поняла я.
— Тереза… — с нажимом начала было я.
— Камера, — одними губами сказала девушка. Лицо исказила гримаса муки и отчаяния.
— Спасибо за информацию, — устало закончила я совсем не той фразой, которую хотела сказать. — Я посплю, наверное.
— Да, давай. — Подруга встала. — Если что-то понадобится, на ручке кровати кнопка вызова персонала. Тебе пока лучше вообще не вставать. Даже в туалет.
— Я поняла тебя, — тоскливо протянула я, предвкушая походы в туалет в металлическую плоскую «утку».
— Поправляйся. — Она коснулась моей руки и слегка улыбнулась. — Я буду временами заходить и разбавлять твою скуку.
— Спасибо, — ответила я.
И закрыла глаза.
В этот раз я спала без сновидений.
Теперь мое состояние разделилось на «сплю» и «не сплю». Организм, измотанный операцией и болями, требовал много отдыха. Я почти не ела — питательный раствор начали впихивать в меня через трубки, мало говорила, мало шевелилась.
Зато много думала.
Тереза временами приходила, но, подозреваю, она не всегда могла застать меня бодрствующей. Наши ритмы не совпадали. От этих посещений я чувствовала только тяжесть, желание задать тысячу вопросов, поговорить по душам. Но камеры это не позволяли, поэтому наши разговоры сводились к «Как самочувствие?», «Нормально. Болит», «Скоро пройдёт. Держись, я чуть позже приду».
Но она навещала меня постоянно и была единственной, кого допускали в палату из знакомых.
Остальные — доктора, Кроуфорд и однажды Ава Пейдж.
Канцлер пришла лично меня проведать. Я сидела на кровати, свесив ноги, и выполняла предписанные мне упражнения по восстановлению мышц спины. Регенерирующий состав мне влили и правда хороший. Из приятных бонусов: волосы, которые были чуть ниже лопаток, теперь достигали поясницы — побочный эффект. Ногти тоже росли быстро.
— Как самочувствие, Виктория?
— В пределах нормы, госпожа Канцлер, — обтекаемо ответила я, прерывая своё елозанье по кровати, отнимающее сейчас больше сил, чем поход в спортзал.
— Хорошо. Я рада, что ты восстанавливаешься. Я пришла не просто так.
«Ну еще бы. Я не так наивна, чтобы решить, что вы решили записаться мне в подружки, вдохновлённые примером Терезы».
Но вслух, конечно, сказала совсем не это.
— Вы заинтриговали меня, — ровно произнесла я, возобновляя упражнения. — Вы не против? Мне нужно заниматься.
— Делай что нужно, детка. Ты мне не мешаешь, — отмахнулась женщина с ободряющей улыбкой. — Итак. Виктория, в Корпусе мы сказали, что у вас сильная травма позвоночника, требующая срочного оперативного вмешательства. Я хочу, чтобы ты поддержала эту легенду, чтобы не спровоцировать вспышку паники среди рядовых.
Хитро. Вот и прикрылись.
— Хорошо, — ровно ответила я, потягиваясь и выгибаясь вправо. — Я понимаю резонность. Можете на меня рассчитывать.
В целом мне было все равно. Тут все построено на лжи, недомолвках и секретах. Мне нужно просто выждать, а пока — вести себя как добропорядочный член общества.
— Спасибо, — тепло улыбнулась женщина. — Твоим родителям мы сказали то же самое, что и остальным. Про сбой в чипе знает ограниченный круг надежных людей.
Я кивнула, продолжая заниматься своими делами.
И время пошло своим чередом.
Я открываю глаза и смотрю в белый потолок. Стыки плит прокрашены не слишком ровно, неизвестный мне маляр очень торопился, выполняя работу.
Один и тот же потолок. Всегда. Точнее, не совсем всегда — какой-то период, оказывается, в моей жизни не было этого белого потолка. Но этого я не помню.
И ещё его не было неделю, которую я провела в палате интенсивной терапии после операции на позвоночнике.
И всегда я просыпаюсь до звука сирены — нашего неизменного будильника. Почти неделю после больницы — точно.
Десять минут на душ, две минуты на одеться — если ты будешь стоять на плацу на одну минуту позже, чем требуется, будешь потом неделю вместо сна нарезать круги по коридорам.
Все так, если ты не командир взвода.
Поэтому, когда прозвучала сирена, я спокойно сушила волосы в ванной, глядя на себя в зеркало равнодушным взглядом.
В квартиру я больше не возвращалась. Мне было уютнее тут, в казарме. Хотя я и тут не могла находиться, но смирно ждала, когда Тереза выполнит своё обещание.
Мне нигде не было места. Ни среди родителей, продавших меня за вакцину, ни дома, где я оставила бардак и хаос, где мой мир раскололся на множество частей.
Даже тут. В замке из лжи. Но тут было чуть лучше, чем в любом другом месте. Когда у меня было свободное время, я шла в зал и бежала. Бежала, пока не сводило судорогой мышцы. Бег освобождал меня где-то на подкорке сознания.
И все это время я жила в мире, основанном на лжи. Он весь состоял из лжи. Ложь можно было потрогать, она разливалась в воздухе, плотная как кисель, и не давала мне свободно дышать.
Когда в коридорах слышался топот ног, я стояла в сборной комнате, глядя на часы, отсчитывающие вплоть до доли секунды время до построения.
— Джонсон, приём. — Помехи не мешали слышать мне в радийном наушнике голос куратора боевой подготовки, который обычно каждое утро давал нам задания.
Что на этот раз? Митинг подавлять? Курсировать по Денверу, выглядывая заражённых, лазутчиков и нарушителей?
— Слушаю, — коротко ответила я, зажав указательным пальцем правой руки кнопку на гарнитуре.
На заданиях все команды подавались в шлем связи. Тут же приходилось делать лишние движения, но в шлеме особо по коридорам не походишь.
— Джонсон, группа в сборе?
— Да, — ответила я, взглядом пересчитывая поголовье.
Все пятьдесят бывших однокурсников стоят на местах плечом к плечу, подняв подбородки и упершись взглядом в стену, будто безразличные ко всему, но я-то знаю, что их съедает любопытство. И они тоже лгуны.
И большого труда мне составляет улыбнуться.
— Отлично. Сегодня ты делишь свою группу на четыре части, над каждой ставишь старшего. Через час за вами прибудет Берг, который доставит вас на нашу базу. Задача — укрепление сил базы. Поступила информация, что на нас могут напасть, мы не успели вывезти и половины ценного материала.
— Что за материалы, майор? — равнодушно интересуюсь я. — И почему мы? На той базе так мало бойцов?
Главное — не реагенты, не радиация и не биологическое оружие. Не хочу оказаться в одном месте с чем-то из этого.
— Группа людей в центральную лабораторию, — коротко ответил мне командир. — Мы подозреваем саботаж, поэтому нужно укрепление. Как поняла, Джонсон?
— Принято, — ответила я и убрала палец с наушника.
Оглядела ровный строй, определила привычных командиров. Деление моих людей на равные части на заданиях было уже привычным делом.
— Хатчинсон, Шапински, Смитсон, МакДуглас. Соберите свои группы и шагом марш на сборы. У нас час до вылета.
— Есть, сержант! — слаженно гаркнули четыре глотки, вызвав у меня мурашки от восхищения. Я всегда радовалась таким моментам единения вне зависимости от ситуации.
— Сержант Джонсон, разрешите обратиться, — говорит Шапински, пуча глаза в стену за моей головой.
— Что такое, рядовой? — спрашиваю я.
— Хотелось бы узнать суть задания, госпожа сержант, — чётко, отрывисто, рублено говорит он.
По строю проносится гул поддержки товарища.
— Тихо! — рявкаю я, мгновенно наводя порядок. — Укрепление одной из баз перед отправкой ценного груза в Денвер. А теперь — вольно, разойдись.
Всех словно ветром сдувает.
А я стою посреди помещения, и в голове стучит мысль, что я упускаю нечто важное. Вот оно, руку протяни — и получишь ответы.
На виски опускается свинцовая тяжесть, и я перестаю себя мучить.
В комнате я привычно влезаю в броню, регулируя ремни и проверяя, что все на своих местах и не болтается.
На столе загорается голубым светом экран. Я щелкаю пальцем по экрану, принимая вызов, и вижу на экране маму. Ещё один лгун.
— Детка? Ты на обход? Или опять что-то произошло? — ласково спрашивает она меня.
Ласковый тон вот уже неделю. Она пытается прорваться ко мне через стену отчуждения, искренне не понимая, почему я не воспринимаю ее теперь.
— Нет, мам. — Я кратка и собрана, проверяю, в порядке ли оружие, ладно ли ходит затвор, плавный ли курок, не пора ли смазать.
И сама знаю — не пора, вчера все привела в порядок.
— Нас отправляют укрепить базу. Вылет через сорок минут.
По лицу мамы пробегает тень грусти.
— То есть мы с отцом можем тебя тут не ждать на ужин? — с лёгкой долей обиды спросила она.
— Скажи спасибо отцу, который дал добро на мое обучение в Корпусе. И на мою свадьбу с Дженсеном заодно, — пожимаю я плечами. — Я не могу сказать своему взводу: «Простите, ребята, я обещала маме быть к ужину. Справляйтесь без меня».
Мама вздохнула и покачала головой:
— Ну а завтра? Ты придёшь на ужин? Я приготовлю твою любимую лазанью. Или оладьи?
— Посмотрим, мам, — уклончиво ответила я и посмотрела на часы. — Пока.
— Будь там осторожна, детка, — говорит мне мама прежде, чем я прекращаю сеанс связи.
Ощущение такое, словно меня вымазали в чем-то противном и липком.
