Shot ... the muffled fall...

      Мои руки скованы чьей-то рукой словно наручниками. Его вторая рука прижата к моему рту, чтобы я не закричала и не выдала нас. Его ноги плотно сжимают мои, и не позволяют мне пошевелиться и выбежать, наконец, из этого дурацкого шкафа. Тем временем я отчаянно пытаюсь выбраться отсюда и подбежать к четырём телам, лежащим у камина, и вероятнее всего, уже мёртвым.       — Тише, прошу… им уже не помочь… мы должны подождать пока эти ублюдки не уберутся отсюда… иначе ты тоже пострадаешь… я тебе не позволю, слышишь… не позволю умереть и тебе… прошу, только тише… — шепчет мне сзади мой друг. Наверное, надеется, что я успокоюсь… Но нет.       По моим щекам беспрерывно текут горячие слёзы, скатываясь по шее, ключицам и затекая в ложбинку груди. У меня настоящая истерика. Меня всю трясёт и выворачивает наизнанку. Большой и вязкий ком застревает в горле. Вместе с тем я задыхаюсь и захлёбываюсь в собственных слезах. Моё сердце колотится как бешеное, громче, чем шёпот друга. О какой тишине может просить парень, когда одно моё сердцебиение выдаёт нас с потрохами. Внутри застряли всхлипы и стоны, которые я очень хочу выпустить наружу, но не могу, мне не разрешают. Мне абсолютно плевать, найдут нас или нет, убьют нас или нет, я просто хочу выбраться из этой темницы в виде шкафа и моего друга, и выбежать навстречу моей семье.       Позади себя слышу такое же прерывистое дыхание, парень призывает к спокойствию, но куда ему до меня, если и сам трясётся весь. Мне очень больно, но не физически, а морально. Только что, на моих глазах убили мою семью, из меня жестоко вырвали частичку души, вырезали моих родных из моей жизни, оставив лишь краткие воспоминания о моих любимых, моменты. В ушах стоят четыре выстрела, циклично повторяющиеся в моей голове. В меня саму будто бы тоже попали, я тоже медленно, но неуклонно умираю. Я чувствую всеми клеточками моего тела, что их больше нет со мной, что я осталась одна. Я до сих пор надеюсь, что это лишь сон, что сейчас войдёт моя мама и скажет: «Доброе утро, заинька, как спалось?» Но нет. Больше я никогда не услышу голос моей любимой мамы… моей родной мамочки… Её больше нет, как и моего папочки, сестрёнки и моего любимого парня. Словно ножи, в моё сердце безжалостно вонзаются эти слова. Как пуля в грудь ко мне пришло осознание, что больше меня нет с ними, больше ИХ нет со мной.       Наконец, мы слышим звук колёс нескольких внедорожников, на которых приехали эти убийцы, эти сволочи. Я начинаю ёрзать сильнее и пускать слюни, давая понять моему другу, что он должен меня отпустить. Пару минут он выжидает, для уверенности, что за нами не вернутся, а затем отпускает меня. Как по команде я резко вываливаюсь из шкафа и бросаюсь на колени возле моей семьи. Я плачу навзрыд, нисколько не стесняясь, я вообще забыла, что сейчас не одна. Я хватаю руку мамы и проверяю пульс… ЕГО НЕТ Начинаю рыдать в несколько раз сильнее. Бросаюсь к сестрёнке и прикладываю пальцы к ее шее… ПУЛЬСА НЕТ Кровь в висках пульсирует так, что ничего постороннего уже не слышу. Оборачиваюсь на коленях и наклоняюсь над папочкой. ОН НЕ ДЫШИТ Мои руки немеют, я ничего не чувствую, не могу пошевелиться. В надежде поднимаю глаза на друга, который проверил моего любимого. С СОЧУСТВИЕМ ОПУСКАЕТ ГЛАЗА       Надежда умирает последней. Я громко ору на весь дом. И хватаюсь руками за голову, зарываюсь в своих белокурых волосах и чуть ли не деру их с корнями. Падаю на пол навзничь и царапаю своими ногтями всё подряд: лицо, открытые плечи, линолеум на полу, всё.       Всю ночь я рыдаю, выплёскиваю наружу всю свою ярость, гнев, печаль, боль. Я бегаю по дому и уничтожаю всё, что попадется под руку. Бью хрустальную вазу об пол и не глядя, как стёклышки разлетаются по паркету, хватаю фарфоровую статуэтку и бросаю в окно. Но мне этого мало.       Бегу на кухню, хватаю большой кухонный нож и режу все картины и гобелены на стенах, всаживаю лезвие глубоко, зацепляя и обои и стены. Беру пульт и бью об экран плазмы. Выбрасываю из окна все компьютеры и ноутбуки. Бью всю посуду об стол. Напрочь сношу все шкафы и двери. Голыми руками бью большое зеркало в прихожей и оставляю руки в крови. Но мне и этого мало, я хочу больше физической боли, чтобы хоть как-то заглушить душевную. Хватаю тот же нож и от основания ладони провожу лезвием под кожей.       Я и так рыдаю, мне и так больно, я и так кричу, поэтому новых ощущений холодная сталь не вызывает. Когда дохожу до вены, из моих рук выхватывают нож. Я вспоминаю, что не одна в доме. Я громко всхлипываю, но не перестаю плакать. Мои ноги подкашиваются и меня хватают сильные руки друга. Я готова упасть в обморок, чтобы хоть чуть-чуть забыться. Но нельзя. Если я провалюсь в сон сейчас, то больше никогда ИХ не увижу, ни живых, ни мёртвых. Всё также разрываясь на куски, выпрямляюсь и иду в гостиную. Я готова выцарапать глаза любому, хочу отмстить за мою боль, за их боль.       Я обессиленно падаю возле моих родных и лежу рядом. В луже их крови. Но во мне нет места брезгливости, лишь боль и жажда мщения. Я слышу громкое биение сердца. Оно не моё! Моё сердце остановилось вместе с ИХ. Я всё также трясусь, не в силах прикоснуться к щеке моей мамы.       Я пролежала так всю ночь. Внимательно разглядываю каждое лицо. Крепко сжимаю каждую холодную и мёртвую руку. Мокро целую каждое любимое мне лицо. В последний раз засыпаю с самыми родными мне людьми. Меня спящую на руках выносит Эмиль, бережно кладёт на заднее сидение машины, накрывает одеялом, бросает на переднее сидение рюкзак с самыми важными вещами и увозит далеко отсюда.

Два с половиной года спустя…

      Я лениво открываю глаза и поднимаюсь с мягкой и тёплой постельки. Сегодня первое сентября. Я иду в новую школу. В одиннадцатый класс. Я уже забыла, как это, учиться. Ведь последние годы разъезжала с моим парнем по различным городам, т. к. у него гастроли. Эмиль знаменитая поп-звезда и он оставлял меня с различными людьми: профессорами, учёными, преподавателями — которые всему меня учили, начиная с музыки и заканчивая математикой. ОГЭ я сдала в какой-то школе в Санкт-Петербурге. Но Эмиль настоял на том, чтобы последний год я нормально закончила в школе, то есть проучилась целый год в одном городе, в Уфе. Мой парень купил мне неподалёку хорошую трехкомнатную квартиру и часто навещает меня. Он ни в чём мне не отказывает и покупает всё, что мне нужно и не нужно. Заботится обо мне. Взамен я выполняю все его просьбы и люблю его. Мы с ним вместе с того самого дня.       Я подхожу к зеркалу и смотрю на своё отражение. Мне скоро восемнадцать. За последние почти три года я сильно изменилась: похудела, перекрасила волосы в чёрный цвет. Обрезала их до плеч. Стала замкнутой и очень несчастной девушкой. Полностью поменяла стиль: никаких платьев или юбочек, только джинсы и топы; никаких светлых или ярких тонов, только тёмные и неприметные; никакой нежности и кротости, только грубость, резкость и жёсткость. Макияж, наоборот, вызывающий: толстые стрелки, чёрная тушь, сине-серые тени, но без помады.       Быстро позавтракав, надеваю синие джинсы и бордовый топ, закрывающий и ключицы, и лопатки. На ноги — чёрные кроссовки. Прихватив букет из пяти белых роз и ещё каких-то цветов, купленных вчера, иду на линейку. У Эмиля концерт в Омске, поэтому он обещал приехать на следующей неделе. До этого времени придётся пожить одной. Я совсем не против этого. Мне абсолютно всё равно. Только жаль, что такой красивый, умный и добрый парень нянчится со мной. Он этого не заслужил. Я часто говорила ему об этом, но он даже не слушал, постоянно твердил, что любит меня и поэтому никогда не оставит. А я лишь покорно и благодарно люблю его.       В заднем кармане джинсов короткая вибрация. Я достаю телефон и вижу смс: ЛЮБИМЫЙ: Привет, снежинка, желаю удачного дня в новой школе. Заведи подругу к моему приезду. Люблю, скучаю, целую.       Натянуто улыбнувшись, пишу: «Постараюсь, тоже люблю». На самом деле, друзей я не планирую, слишком замкнутой стала. У меня никого кроме Эмиля больше нет. Даже само слово «друзья» я не вспоминала довольно давно.       Продолжаю свой путь. У самого входа останавливаюсь и осматриваю школу: большое четырёхэтажное здание в светлых тонах. Элитная школа с физкультурным уклоном. Эмиль настоял на ней, да и родители с сестрёнкой тоже. К слову только ради них я и согласилась учиться здесь.       После того как мои близкие умерли, каждый год в день их смерти я вижу их и могу даже разговаривать. В последний раз я пообещала папе, что закончу одиннадцатый нормально, то есть в школе. Маме я обещала быть счастливой, ну, а моей сестрёнке, что не покончу с жизнью, а проживу её за нас двоих. А моему любимому парню я пообещала отыскать в его тайнике — в закопанном ящичке под старым клёном на их участке — кольцо с розовым бриллиантом в виде сердца. Теперь я ношу его на безымянном пальце правой руки. За год я сильно привязалась к нему, поэтому, когда волнуюсь, целую его своими губами. А он словно живой, греет меня, придаёт сил, напоминает о тех, кого люблю я, и которые когда-то любили меня.       Разумеется, о наших разговорах я никому не говорю, потому что меня примут за сумасшедшую. Я это точно знаю, поэтому не стану проверять. Держу всё в себе, никому не рассказывая. Других это не касается, это моё, личное.       Захожу на территорию и вижу возле крыльца очень много народа: ученики, учителя, родители. Повсюду то и дело мелькают разноцветные головки цветочных букетов. Не представляю, куда мне надо, поэтому решаю постоять где-нибудь рядом и дождаться, когда весь этот кипиш кончится.       Вот взревела громкая музыка и провозгласила о начале торжественной церемонии, а точнее нудном наставлении директора. Я почти ничего не слушала, только постаралась запомнить его, чтобы далее узнать куда мне.       Вдруг рядом пролетает девочка, первоклассница, и падает у моих ног. Кажется, за ней бежал какой-то мальчик, который и обидел её. Я свирепо смотрю на него и показываю кулак, а затем перевожу взгляд на девочку, которая уже начала хныкать. Я присаживаюсь рядом и помогаю ей подняться. Её букет, который она несла в руках, испортился: некоторые лепестки опали, листья и стебли сломались, от чего девочка опечалилась ещё сильнее. — Эй, — ласково говорю я и утираю её слёзки, — не плачь, на, возьми мои цветы, — я протягиваю ей свой букет, — держи, подаришь его, хорошо? — нежно глажу её по коричневым волосикам, собранным в два хвостика. — Нет, мама говорила, что нельзя ничего брать у незнакомых людей, — плаксиво произносит она, но глаза на меня до сих пор не поднимает. — Это можно быстро поправить, — задорно говорю я и, впервые за долгое время, искренне улыбаюсь. — Я Сьюзен, — протягиваю ей руку.       С минуту девочка колеблется, пристально смотрит на мою руку, а потом нежно и легко сжимает своей ладошкой в слабом рукопожатии. А затем, наконец, смотрит на меня и с широкой доброй улыбкой говорит: — Алисия.       Я победно ликую и бегло рассматриваю свою новую подругу. Овальное детское личико с маленьким носиком, тоненькими губками и добрыми серыми глазами. Сама девочка маленькая и худенькая. Почему-то вспоминаю себя в детстве: белокурые длинные локоны, сине-зелёные глаза, пухлые губы и щёчки. — Приятно познакомиться, теперь держи, — я протягиваю цветы. — Но ведь нельзя брать просто так, сегодня ведь не мой день рождения и не новый год, — недоумённо произносит она и хлопает своими глазками. Я невольно расплываюсь в улыбке еще шире. — А ты ведь непросто так возьмёшь их, мы с тобой поменяемся, давай? — А так можно? — она недоверчиво косится на меня. Какая хорошенькая. Я утвердительно киваю и меняю наши букеты. Она сразу же улыбается мне. Поразительно, как быстро меняется её настроение. — Ну, беги, — я ласково подталкиваю ее в плечо туда, откуда она прибежала. Она поблагодарила меня и направилась в самый центр этой гущи.       Такая маленькая, а так резко изменила моё настроение. Хорошая девочка, надеюсь, мы встретимся вновь. Я нахожу мусорку и выбрасываю испорченный букет. Пытаюсь сохранить на лице улыбку, потому что появляется она у меня не часто. Не знаю почему, но я сразу привязалась к этой девчушке. Внешне она полная противоположность и меня, и моей сестры, но почему-то хочется быть с ней рядом, хотя бы потому что её характер так непохож на наш.       Тем временем народ потихоньку расходился, и я направилась к крыльцу. Кабинет директора я искала недолго, спросила у охраны, где он, и сейчас стою возле двери, затем стучусь костяшками пальцев и вхожу. — Доброе утро, — произношу я и вхожу в кабинет, присаживаясь напротив полного мужчины, лысого и в очках, на вид ему было лет пятьдесят. — Доброе, — он был явно удивлён моей смелости и в какой-то степени дерзости. Он нахмурился, а на его лбу появилась морщинка. — Кто вы? И по какому вопросу? — Герц Сьюзен, Эмиль должен был занести вам мои документы на зачисление в школу на этот год. — Я вздёрнула левую бровь. На самом деле после того случая мне пришлось сменить фамилию и отчество, но имя оставила прежнее. — Ах, да, прошу прощения. Я Павел Арсеньевич. Тебя зачислили в одиннадцатый «В». Классный руководитель, Надежда Викторовна, она учитель русского языка и литературы. По любому вопросу обращайся к ней.       Я внимательно слушала и коротко кивала, когда это было нужно. — Так как школа больше направлена на спорт, ты должна получать оценки не менее «4» и состоять в одном из клубов, на твой выбор. Подробнее об этом тебе расскажет Надежда Викторовна. Это самые главные правила… Хм, кажется, я что-то забыл…       Я недоумённо посмотрела на него. — А документы в порядке? — Ах да, спасибо, что напомнила, — мужчина благодушно улыбнулся мне, — в аттестате указано, что ты изучала французский и английский, какой язык ты предпочитаешь продолжить? — Разумеется, английский. — Сразу же говорю я, потому что считаю его важнее. — Ну, тогда, прошу за мной. — Он встаёт и направляется к двери, а затем ведёт меня по коридорам школы.       Я же незаметно выдыхаю, т.к. очень надеялась, что документы не спалят, ведь Эмиль подсунул им фальшивку. Ну, как фальшивку. Там указано, что я всё это время училась в такой же спортивной школе, только для девочек, то есть к спорту прибавляются танцы и пение. К слову всё так и было до того дня, а потом я там так и не доучилась, но с Эмилем и его бурной жизнью ни танцы, ни пение я не забросила, а вот с остальным придётся потрудиться.       Павел Арсеньевич стучится в дверь и входит. Я же перед тем как войти останавливаюсь, чувствую, как что-то в животе делает сальто. А затем уверенно вхожу в класс.