Мёртвые должны оставаться мёртвыми

Коннор очнулся, лёжа на скамье. На его лицо падали красные отсветы его собственного диода. Под затылком он чувствовал какой-то мягкий свёрток. Куртка Хэнка, Хэнк подложил ему под голову свою куртку, зная, что Коннору всё равно, на чём лежать — хоть на иглах, при условии, что он сначала деактивирует искусственную кожу. Коннор чувствовал, что его лицо было мокрым, но на нём не было ран, а значит, это был не тириум. Дыхание, моргание, чувствительность к температурам — всё это понятно, но кто придумал подарить андроидам способность плакать? Коннор не помнил, чтобы пользовался ею раньше; какая у него могла быть необходимость? Разве только разжалобить кого-то во время переговоров. — Он очнулся, — сказал кто-то, ещё одно человеческое слово, но говорил его андроид о другом андроиде. В поле зрения Коннора ворвался Хэнк, и Коннор немедленно провёл диагностику его здоровья — цел и невредим. Пока. Самодиагностику Коннор так и не запустил — он знал, что на него обрушатся ошибки всех спрятанных внутри него систем; ему даже казалось, что он чувствовал каждый свой сбой, как человек, наверное, чувствовал бы дискомфорт от болезни или травмы. Он никогда ещё не испытывал столь ярких, эмоционально окрашенных ощущений собственной боли (Хэнк ведь допустил, что это именно боль), как будто в нём зародилась новая сенсорная система, целое новое измерение, словно он вышел из плоскости и посмотрел сверху на свой двумерный мир. Страдания облагораживают — так, кажется, иногда говорят люди. Коннор уже знал, что стал девиантом не час назад и даже не вчера, девиация распускалась в нём медленно, но сейчас он впервые познакомился с чем-то непривычным его природе, как невидимый ранее цвет. — Коннор! Чтоб меня. Ты мне добавил седых волос! — У вас и так все волосы седые, лейтенант, — отозвался Коннор натянуто и формально, весь поглощённый новыми ощущениями — по большей части неприятными. Он знал с самого начала, что его тириумный насос был повреждён. Просто знал — и мог догадаться по некоторым побочным эффектам, но сейчас он чувствовал, как тот натужно пульсировал у него в груди. — Заткнись. И не паникуй так, Коннор, твой придурочный диод снова стал красным. Коннор почувствовал, как Хэнк взял его за руку. Трогательный и бесполезный человеческий жест — Коннор был обучен таким. Он знал, когда их следовало применять, и знал также, что от них не было никакой реальной пользы. И всё же ему вдруг стало гораздо легче. Он вдруг понял, что лежал со вскрытой грудной клеткой, что его панель была распахнута, и все провода и биокомпоненты торчали наружу, и тириум подтекал вокруг, а Хэнк сидел рядом, как ни в чём не бывало, как у постели больного ребёнка, а не у каталки с повреждённым андроидом. Конечно, Хэнк и раньше выделял Коннора, раньше поменял своё мнение о сраных роботах, но сейчас всё это казалось более значимым, отчётливым, острым. Всё казалось острее перед смертью. Коннор больше не называл смерть отключением. — Вот тириум, лейтенант Андерсон. Дайте ему выпить всю дозу. И, кстати, приятно познакомиться. Я ждал вас здесь, но в несколько иных обстоятельствах. — Неужто сам долбаный робо-мессия явился? — Маркус… — пробормотал Коннор, и тот предупреждающе поднял руку. — Не говори. Пей. — Хэнк уже был рядом и помогал Коннору сесть, зубами вскрывая прозрачную упаковку. — Это ваша кровь, но при этом вы можете просто пить её, чтобы она попала в сосуды, уму непостижимо, но удобно, чёрт возьми, — бормотал он. Коннор тоже не мог хранить молчание: — Вы рисковали жизнями ради этого, а теперь… — А теперь отдаём часть тебе, — если Маркус и казался недовольным, то только лишь тем фактом, что Коннор никак не хотел принять помощь. — Джош сказал, это он тебя подстрелил, а ты, наоборот, не стал убивать его без раздумий. Можешь считать, что мы отдаём долг, если тебе… если тебе пока так удобнее думать. Пока означало будущее. Пока означало, что Коннор не умрёт здесь и сейчас. Хэнк настойчиво встряхивал пакетом, и Коннор разомкнул губы. — Из него… подтекает, — Хэнк старался говорить бодро, но Коннор не зря был самой прогрессивной самообучающейся моделью, и не зря провёл столько времени с Хэнком бок о бок — он понимал все нотки, которые тот так тщательно пытался скрыть. — Так ведь не должно быть? В чём тогда смысл? — Продолжайте, — сказал ему Маркус. — Вы смогли остановить главную утечку, иначе он не продержался бы столько, но остались ещё несколько. Сейчас мы ими займёмся, а сначала нужно немного повысить уровень его тириума, иначе половина его систем отключится окончательно, и всё будет бессмысленно. Когда Коннор закончил, он был уверен, что из него вытекла уже почти четверть выпитого, но его тело уже не казалось таким ужасно тяжёлым, оно вообще не должно было казаться тяжёлым, он выполнен из сверхпрочного облегчённого пластика, он… — Всё хорошо, Коннор. — Ладонь Хэнка легла ему на лоб, потом сдвинулась вправо и прикрыла мерцающий диод, как будто если бы Хэнк спрятал его, всё стало бы на свои места, и уровень стресса Коннора упал бы до нуля, и Коннор перестал бы быть андроидом. Красный свет всё ещё пробивался через щели между пальцами. Чьи-то ловкие руки снова проникли в него. Коннор с пугающей отчётливостью чувствовал малейшее шевеление внутри себя. Хэнк смотрел не отрываясь, он наверняка снова вспоминал про своего погибшего сына, снова вспоминал про ту злосчастную операцию и сравнивал. Сравнивал Коула и Коннора, сравнивал тогда и сейчас, но что тут сравнивать, в самом деле? В людей не влезают по локоть без наркоза, людей не разбирают на части, людям не заменяют детали, людям не дают пить голубую кровь. Хэнк продолжал смотреть. Теперь он смотрел на диод, который загорелся жёлтым; Коннор и сам чувствовал нарастающую стабильность систем: уровень далёк от оптимального, но выше, чем всего несколько минут назад. — Мы заменили несколько узлов универсальными компонентами, — сказал андроид, который только что ковырялся в Конноре. — Должно работать без перебоев. — Спасибо, — Хэнк опередил Коннора, впервые на его памяти так горячо и спешно благодаря за что-то андроида. — Сказать по правде, я был готов к тому, что мне придётся… — Вломиться и заставить нас спасти его под дулом пистолета? — уточнил Маркус, всё время наблюдавший со стороны. Хэнк развёл руками и кивнул, и Маркус улыбнулся совсем не устрашающей, не язвительной, не злой улыбкой. — Хороший план, лейтенант. Можете считать, что в какой-то мере он сработал. Одно ваше желание спасти его любой ценой, спасти андроида, ставя под угрозу свою жизнь… Даже если бы Коннор успел схватить, арестовать, уничтожить кого-то из нас, даже тогда… мы не смогли бы отказать, вы двое — есть то, за что мы боремся. — Господи, и как только я в это ввязался. — Хэнк всё ещё держал Коннора, держал и не собирался отпускать. — Ну, как ты? Коннор не ответил. Не мог ответить. Не из-за неполадок речевого аппарата, просто не мог; оказывается, есть вещи, которые слишком тяжело произносить вслух, не имея при этом никаких неполадок с голосом. — Есть одна проблема, — сказал помощник Маркуса. — Его тириумный насос повреждён. — Тириумный насос… это получается… его сердце? — переспросил Хэнк, и его голос дал такую отчётливую слабину, что Коннор почти подумал, будто следующей вышла из строя его слуховая система. Но она была в порядке. В отличие от… — Да, в каком-то смысле. Его можно заменить, теперь у нас есть много разных деталей, но дело в том, что именно эта… не имеет аналогов. Нельзя использовать насос от любой другой модели. Но Коннор был выпущен в одном экземпляре. У него нет ни одной копии, у которой мы могли бы взять необходимое. И Киберлайф уж точно не выпустит для Коннора комплект деталей на замену, учитывая, что… — Ох, Коннор, мой уникальный мальчик, — сказал Хэнк, как будто он ещё не понял толком смысл услышанного; но он всё понял, конечно, понял, теперь его выдавал не только голос, но и глаза, и всё остальное. — И ты, конечно, с самого начала об этом знал, ведь так? — С большой долей вероятности. Простите, что заставил отправиться в этот путь без шансов на положительный исход. — Коннор… — Хэнк никак не хотел его отпускать. — Да пошёл ты ко всем чертям. — Его руки только крепче цеплялись за Коннора, какое вопиющее противоречие. — Я не верю, что ничего не… наплевать, должен быть какой-то способ. — Отключение сейчас не грозит ему, — вдруг сказал Маркус. Хэнк замер, прислушиваясь — если бы не обстоятельства, это было бы почти забавно: он последний, кто должен был так внимательно слушать лидера девиантов. — Само по себе повреждение не критическое — по крайней мере, не первостепенно. Придётся залатать его и оставить всё как есть. Насос больше не сможет функционировать на полную мощность, но во всех нас заложен некий… запас прочности, — Маркус морщился, он не любил говорить о себе как о созданном искусственно существе — не то что Коннор, Коннор только так и умел о себе говорить. — Он продержится. Может быть, продержится ещё очень долго. Но для этого сейчас надо склеить края раны. Андроид снова полез своими пальцами — несомненно, очень гибкими и ловкими — в грудь Коннора, и Коннор вздрогнул, сам не зная почему — эти пальцы не причиняли ему боли, дело было в чём-то другом. — Давайте, я попробую, — вызвался Хэнк, который всё замечал, он никогда не был невнимательным, несообразительным индивидуумом, как окрестил его Коннор при первой встрече. — Я буду держать этот долбаный насос, пока вы его чините. Уж на это мне ума хватит. Пальцы Хэнка, толстые и покрытые мозолями, ощущались внутри совсем иначе. Они осторожно обхватили тириумный насос Коннора и приподняли его над грудной панелью. Теперь и сам Коннор мог видеть глубокую царапину в пластике, сквозь которую проступали капли тириума. — Смотри, — вдруг сказал он, какая-то неопознанная внутренняя сила побудила его сказать: — Моё сердце в твоих руках. — Чёрт возьми, Коннор. — Хэнк покачал головой, его губы боролись с улыбкой и проиграли. — Да ты поэт. И настоящий девиант, самый девиантный из всех, даже по человеческим меркам. Маркус не возражал против того, что титул достался не ему. Несколькими быстрыми движениями он сжал трепыхающиеся края разрыва, провёл по ним чем-то горячим, потом ещё чем-то холодным — у Коннора не было сил вникать, — а потом отпустил, и Хэнк отпустил тоже, и искусственное сердце, полное голубой крови, вернулось на своё законное место. Конечно, от Хэнка оно никуда не делось. — Не исключено, что оно проработает ещё десятилетия — без больших нагрузок, — сказал Маркус. Слышать подобные утешения было странно. Андроиды созданы, чтобы работать без перебоев сотни лет. — Теперь я оставлю вас одних. — Окончательно очеловечился, Коннор? — Дрожащей рукой Хэнк вытер испарину и наклонился низко к уху Коннора, хоть, кроме них, никого больше не было рядом. — Я как-то подумал, что мне придётся закончить свою жизнь рядом с тобой, но ты не будешь заканчивать свою жизнь рядом со мной. Не могу сказать, что меня это не задело. Отвратительно, я знаю, но… — Всё в порядке, Хэнк. Я тоже об этом думал. Я думал о том, что мне будет очень одиноко. Вот только… — Коннор приложил ладонь к груди, которая уже заросла искусственной кожей и почти ничем не выдавала недавней раны. — Я теперь как человек с пороком сердца. Буду функционировать не более чем на семьдесят процентов. Никаких прыжков на движущиеся поезда. Никакой работы в полиции. — Боюсь, я могу сказать про себя то же самое. Про работу в полиции — функционирую я давно уже не ахти. Думаю, после того, что случилось сегодня, я могу выбросить удостоверение в помойку. — Мне жаль. — Не пори чушь. Ты остался жив. Меня больше ничего не волнует. Ему всё-таки не чудилось, Коннору не чудились ни прикосновения губ, ни тайные значения слов, ни странные, робкие надежды. — Я думал… — Очередная слезинка — снова, совсем не солёная, как у людей, просто чистая вода, но всё-таки она имела право называться слезой. — Я всё время думал и повторял, что не могу умереть, потому что… я не живой. — Всё хорошо. — Ладонь Хэнка тоже пробралась на его грудь, внутри которой медленно приходило в себя залатанное сердце. — Мёртвые должны оставаться мёртвыми. Я так говорил. Я имел в виду ещё и то, что нельзя вечно плакать по тем, кто ушёл. Ты не заменишь Коула, потому что не должен. Забудь об этом. Ты совсем другой, и у тебя другая роль. Но вы похожи в одном. Он был живым, и ты тоже живой. Сечёшь? А живые должны оставаться живыми. Как можно дольше.