Дом, в котором я нашёл себя

Нагибатор. Мускулистая свинья. Кабанчик. Кролик с телом древнегреческого Бога. Как же ещё называют Чон Чонгука те, кто никогда в жизни не видел своего кумира вне экранов гаджетов или сцены? Кто не знает на сто процентов, в какой позе спит Чон или спит он вообще, гонимый ночными кошмарами из-за каких-либо личных проблем или судорогой в конечностях, вызванной изнуряющими тренировками. Фанатки кричат «Чонгук-оппа», тянут свои ладошки к личному божеству и не замечают усталость в карих глазах. Видят лишь красивое личико с тонной косметики. Хотят видеть только это. Но Чимин знает то, какой Чон на самом деле. Да, он прекрасен и без макияжа, природа явно потрудилась над красивым разрезом глаз и острой линией челюсти. Чимин не слепой, а потому прекрасно замечает плоды труда в тренажёрном зале. Подмечает с лёгкой завистью то, насколько сильно и успешно трансформировался их маленький золотой мальчик. Как из хиленького подростка Чон превратился в красивого, статного мужчину, привлекая своим телом и выдающимися способностями абсолютно во всём сотни фанаток. Но также Чимин знает то, что Чонгук демонстрирует только ему. Свою особо чувствительную сторону. Как заядлый интроверт, как творческая личность, Чонгук невероятно чувствителен к этому миру. Иногда создаётся такое впечатление, что он действительно в глубине души своей всё ещё тот самый невинный ребёнок, смотрящий с лёгким испугом на этот огромный, удивительный и красочный мир. Чонгук всегда подмечает то, что не видят другие. Хватается за тонкие нити, пересечения обыденной красоты изящными пальцами, сплетая их во что-то поистине красивое. Сказочное. Он слышит симфонии в своей голове, видит мир по-своему, совершенно иными красками, каким-то чудесным образом открывая завесу тайн и другим людям своим творчеством. Чонгук раним, пускай на вид и выглядит как Аполлон во плоти — уверенный в себе, сильный, настоящий эталон мужчины. Да, он действительно вырос настоящим мужчиной, вот только не таким, как его представляют многие, заваливающий при желании всех на свою койку. У Чон Чонгука до непозволительного мягкая, нежная душа и сердце, излучающее тёплый, согревающий свет. Чонгук никакой не нагибатор. Он юный, до безумия романтичный поэт и художник, желающий излить каждое своё чувство, каждое настроение во что-то прекрасное и вечное. У Чонгука пылают дьявольским огнём глаза, когда он на сцене. Все его движения точны, наполнены страстью и пульсирующей жизненной энергией, вызывая тонкий визг девушек, сходящих по золотому макне с ума. Вот только стоит музыке затихнуть, как сценический образ мгновенно исчезает, будто мираж, а губы вновь растягиваются в слегка детской, смущённой улыбке, демонстрируя те самые кроличьи зубки, за которые Гук и получил своё прозвище. Чонгук очарователен и невинен от прядок волос, цвет которых остаётся практически всегда стабилен, до кончиков длинных пальцев, которые созданы по шаблонам для того, чтобы скользить изящно по клавишам, будто это тело прекрасного любовника, или растирать уголь на белом холсте, создавая очередной набросок, идеальный в своей простоте. Возможно, именно за это Чимин и полюбил своего мальчика. За простоту, чистоту и невинность. За мягкий голос, опущенный в очаровательном смущении взгляд и дрожащие ресницы вкупе с порозовевшими скулами. А ещё за слегка робкие в первое время объятия в те моменты, когда Чимин буквально разваливался на атомы в приступах презрения себя, неверия в себя и отчаяния, от которого хотелость лезть на стены и выть без остановки до охрипшего голоса. Сейчас всё повторяется с таким же успехом. Он вновь облажался, прямо на репетиции. И пускай его позор — дрогнувший голос, слетевший надломом с правильной тональности — никто и не слышал кроме их команды, Чимин знает всё прекрасно сам. Он вновь не справился, ломая карточный домик из надежд в самого себя. Потому и возвращается позже всех мемберов, аккуратно прикрывая за собой входную дверь. Идёт бесшумно по коридору, подсвечиваемому лишь напольными лампами, заворачивает за угол, тихо приоткрывая дверь спальни. Хосок-хёна нет. Вместо него на кровати сидит Чонгук, преданно ожидая возвращение своего хёна. И тут даже нельзя проводить какую-либо параллель или аналогию с псом, который считает секунды до прихода своего хозяина. Здесь лишь неприкрытые ничем забота, любовь и переживания, которые не нужно прятать глубоко в душе. Здесь и сейчас камер нет. Лишь они и тёплый, понимающий взгляд младшего. Чимин поджимает губы, кривит, пытаясь выдавить что-то похожее на улыбку, и закрывает также аккуратно за собой дверь, не желая кого-либо разбудить. За слегка приоткрытым окном уже давно царит глубокая ночь, наполненная скрежетом кузнечиков и тихим, уютным шелестом листьев, ласкающих друг друга с помощью игривого потока ветра. — Почему не спишь? — говорит тихо и, надеясь, не совсем разбито. Чонгук в ответ лишь откладывает телефон на тумбочку, чтобы забыть о нем на оставшуюся для них ночь, пожимает плечами, молча наблюдая за тем, как его хён стягивает с себя лёгкую куртку. Также выжидает несколько минут, отдавая их Чимину на переодевание, а затем протягивает, мягко улыбаясь, руку и шепчет: — Иди сюда.

I got you, I promise Let me be honest Love is a road that goes both ways

У Чимина нет сил сопротивляться. Он тихо шагает по мягкому ковру навстречу, садится перед своим макне, с немым вопросом заглядывая в глаза, а Чонгук лишь вновь улыбается, теперь слегка шире, и качает головой, что обозначает «не так». Они уже давно научились читать мысли друг друга лишь по одному взгляду и едва уловимому наклону головы. В итоге, сам же усаживает к себе спиной и опускает ладони на напряженные плечи, слегка надавливая пальцами. Не спрашивает ничего. Нет этих глупых «устал?» или «что случилось?». Он не пытается выяснить причину потухших глаз, допрашивая своего любимого человека. Лишь ведёт нежно пальцами по обнажённой спине, — ведь Чимин не любит спать в футболках или кофтах — а затем мягко целует в плечо, прижимаясь ближе. Обнимает поперёк талии, прикрывает глаза и просто дышит рядом, делится своим теплом. Потому что всё и сам прекрасно знает. Чонгук — самая настоящая печка, о которую можно греться в особо холодные дни, когда не спасают какие-либо обогреватели или тёплые, пушистые носки. — Тебе завтра рано вставать, — бормочет Чимин, склоняя слегка голову набок, чтобы Чон смог спокойно положить подбородок на его плечо. Гук лишь мычит в ответ, давая понять, что прекрасно помнит все планы, вот только уходить сейчас никуда не собирается. Спать — тем более. Ведь гораздо важнее уткнуться кончиком носа куда-то в щёку, которая уже давно потеряла свою милую пухлость, или слепо вести губами по линии челюсти, вызывая сладкие мурашки на чужой коже против воли. Чимин сглатывает тяжело, прикрывает глаза и пытается отстраниться, вот только Чонгук не даёт. Мягко, но точно прерывает какое-либо возмущение, ведя губами по самым чувствительным точкам — Чонгук тот самый астроном, который длительное время смотрел в телескоп, создавая карту небосвода. У Чона ведь тоже есть любимые созвездия, вот только не на небесном полотне, а на карамельного цвета коже с маленькими звёздами в виде родинок на лопатке. Чонгук жмётся, тычет носом, будто маленький котёнок, выпрашивающий и одновременно дающий ласку, прекрасно зная, что Чимин не сможет против этого устоять. Пускай он будет зол на всю планету и на себя в особенности, он никогда не оставит без внимания своего макне, не отдав хотя бы в ответ малую часть любви, которую так щедро отдают. Поэтому и пальцы всё же ложатся на сильные руки, слегка поглаживая, а глаза прикрываются от наслаждения, которое мозг спустя несколько минут благородно разрешает почувствовать. Чонгук отвлекает от тяжёлых, будто грозовые тучи, мыслей слишком умело, скользя кончиками пальцев по струнам души Чимина. Пробирается в самую глубину, чтобы найти темнеющие постепенно узелки, развязать их трепетно, расправить и позволить сиять нежными переливами вновь, освещая каждый тёмный уголок души. Позволить вновь свободно дышать. Чонгук требует внимания не потому, что слишком капризен и эгоистичен по натуре. Нет. Это просто ещё один из его способов доказать то, как сильно Чимин нужен ему, насколько тот уникален, любим и ценим. И вся эта нежность делает Чимину настолько больно, что становится хорошо. Сердце трепещет и колет, дыхание сбивается, стоит лишь вновь ощутить поцелуи на плече, означающие «я здесь, рядом, люблю тебя, потому что ты особенный». Чимину хочется постыдно всхлипнуть и спрятать лицо в ладонях, потому что он не достоин столь сильной любви. Его самооценка никогда не будет до конца восстановлена, ведь комплекс «идеальности» никто не отменял, и он слишком прочно засел в сознании. Чимин ведь постоянно срывает себе голос, пытаясь поймать ноты всё выше и выше, а потом сдирает кожу на коленях и локтях в кровь, танцуя до изнеможения, ведь танцы — единственное, в чём Чимин действительно уверен. Чонгук же тем временем жмётся губами к скуле, что означает лишь одно — желание почувствовать настоящий поцелуй. Миниатюрный сеанс массажа закончился, а потому теперь разрешают повернуться и посмотреть с грустной улыбкой в глаза. Чонгук лишь понимающе молчит и притягивает ближе, опаляя дыханием губы перед тем, как накрыть их в поцелуе. Он ложится на спину, утягивая Чимина за собой, и нежно обнимает за шею, не позволяя сейчас отстраниться. Переплетает ноги, проскальзывая между бёдер, и пускай у них уже давно не было близости, сейчас не до этого. Сейчас не хочется распаляться, опускаясь до уровня банального секса. Ведь сейчас Чимину нужны лишь крепкие объятия и плечо, в котором можно спрятать своё лицо. А потому каждое движение Чонгука наполнено такой сладостью, будто он действительно настроен перекрыть горечь разочарования в самом себе, которую Пак буквально ощущает на кончике языка. Языка, который Чон с таким трепетом вылизывает собственным и слегка скользит губами, лаская, рассылая электричество по всему телу. Чимин не каменный, а потому отзывается. Они сейчас слишком нуждаются в друг друге, когда жизнь состоит лишь из сплошных тренировок, гонки с самим собой и вспышек фотокамер, от которых практически невозможно скрыться. Сейчас, когда их уже точно никто не сможет достать хотя бы в ближайшие часы, единственное, что они хотят, — лишь спокойствие и тишину. Тишину, которую имеют право нарушить только звуки поцелуев, грохочущее между рёбрами сердце и шумное, срывающееся иногда дыхание. Чимин жмурится болезненно, ощущая, как его пришедшие в душу тоска и апатия постепенно сдают свои позиции, и всё тёмное, ядовитое исчезает, будто ночная тень, стоит лишь малым лучам мягкого июньского солнца упасть на любую поверхность.

When your tears roll down your pillow like a river I'll be there for you

Он жмётся ближе, вплетая пальцы в мягкие волосы, слегка царапает кожу, потому что внутри всё крутит, надламывается и рвётся, а Чонгук всё вновь понимает, потому и обнимает крепче, не позволяя задыхаться в этой боли одному. Даёт понять, что рядом. Даёт понять, что понимает, разделяет и тоже чувствует. Даёт свою безграничную, столь красивую и тонкую любовь, которая заполняет все бреши в душе. Как старое, домашнее одеяло в заплатках. До скуления сердца милое и родное. Чонгук для всех — невероятной красоты айдол, делающий всё идеально с первого раза. Это золотой макне с изящными переливами в голосе и сияющими сказочным светом глазами. Это макне, который слишком быстро вырос и возмужал. Для всех Чонгук является воплощением чуть ли ни идеального мужчины. Для Чимина же Чонгук является тёплым домом, в чьих объятиях можно согреться и хотя бы на несколько мгновений почувствовать себя действительно целым, нужным, любимым и правильным. — Я люблю тебя, — тихим шёпотом в кожу. Ответом всё ещё служит мягкая улыбка, которую Чимин чувствует на подсознательном уровне.

I'm running, running, just to keep my hands on you But you gotta be there for me too.