Дом, в котором я нашёл себя

My happy little pill Take me away Dry my eyes Bring colour to my skies

Он старается сдерживаться. Правда. Ощущает, как медленно противный, колючий ком зарождается в горле. Тычет своими иголками, будто миниатюрный ёжик, заставляя сглатывать чаще, а дышать — глубже. Он старается не смотреть на десятки, сотни, тысячи огоньков, освещающих этот вечер и их жизнь, упорно смотрит себе под ноги, но чувствует, как медленно собирается влага на глазах, стоит лишь услышать то, как надламываются голоса его любимых хёнов. Эти эмоции, бесконечная любовь к фанатам, своему делу, воспоминания о всех взлётах и падениях за эту эру и их годы усердной работы, в целом, нападают на разум одновременно, и внутри что-то болезненно ноет, сжимается. На мгновение даже становится немного страшно. Чонгук слышит первые аккорды, буквально чувствует то, как мелодия сладкой патокой льётся мягко прямо в самую душу, скользит эфемерно по её тонким, чувствительным струнам, и Гук поднимает взгляд, мгновенно теряя способность здраво мыслить. Он чувствует, как вся эта пропитанная любовью и взаимоотдачей атмосфера заполняет его, трогает болезненные участки где-то в центре сердца, чинит, латает, стирает хотя бы на сегодняшний вечер всю неуверенность в себе, собственных силах. Он шагает по сцене, огибая взглядом тёмное небо над головой и световой океан. Он действительно живой: переливается цветами, успокаивая, позволяя упорхнуть на невидимых крыльях в собственную нирвану. И именно этот океан, создаваемый АРМИ, растроганные мемберы рядом, голоса, тысячи голосов, подпевающие «Микрокосмос» в унисон, позволяют чувствовать себя по-настоящему свободным. Чон чувствует, как птица в груди расправляет свои крылья, горделиво поднимая голову. Перья её ласково скользят по рёбрам, из-за чего мурашки бегут табунами по коже нескончаемо, и ведь не от холода вовсе последних октябрьских дней. Чонгук поёт практически на автомате, слова льются, соскальзывают с губ послушно, а перед глазами лишь огни, сливающиеся из-за влаги в расплывчатое белое пятно. Чонгук шмыгает носом, жмурится, опуская голову, потому что не хочет вновь поддаться чувствам и плакать на сцене, и ноги сами несут к единственному источнику спокойствия, хотя Чонгук этого даже не понимает. Вот только стоит сознанию проясниться на мгновение, Чон быстро меняет траекторию движения, но уже слишком поздно. Замечен, пойман с поличным. Со спины прижимается тёплое тело его крошечного хёна с таким непозволительно огромным сердцем и безразмерной душой, раз в ней помещается столько любви и заботы. Столько света, который с самого дебюта является путеводителем для Чонгука. Чон чувствует, как Чимин аккуратно обнимает его, стараясь принести поддержку, вот только под этими нежными, мягкими объятиями трещат и трескаются кости, заставляя задыхаться. Чон благодарит всех богов, что до его партии остаётся ещё несколько мгновений, и пытается вдохнуть ещё глубже, наполнив себя живительным, отрезвляющим холодным воздухом, но всё, конечно же, идёт не по плану. Как это обычно у него и бывает. Чонгук вздыхает, поворачивается и понимает, что тот самый микрокосмос, его внутренняя вселенная взрывается, оставляя после себя лишь звенящую тишину, стоит лишь посмотреть в глаза Чимина. Взгляд карих глаз, столь тёплых по своему неповторимому оттенку, пускай и прячущихся в данное мгновение за серыми линзами, и любимых, устремлён сквозь жёлтые стёкла очков прямо на него. И губы сами шепчут тихое «хён», прежде чем Чонгук сдаётся. Он едва не падает в объятия к Паку, закрывает постыдно лицо руками, потому что внутри всё лопается, последние нити не выдерживают натиска и рвутся, нервные клетки взрываются, а тихий-тихий всхлип заставляет всё тело содрогнуться. Чимин улыбается. Так красиво. Широко, с любовью, которая лишь подталкивает Чонгука к тому, чтобы ещё сильнее захлёбываться в этих ощущениях и хвататься за плечи хёна, прося держать, иначе он же совсем потонет. Он не слышит, что именно шепчет хён на ухо, потому что мешает наушник, но ощущает, как горячие пальцы скользят по влажным щекам, размазывая по коже слёзы. Чонгук хочет упасть на колени прямо сейчас, шептать бесконечно в светлые волосы благодарность за всё, но не может. И от этого становится невыносимо. Он чувствует, как любовь преданных фанатов пронизывает его грудь, очищает душу от всех переживаний, разжигая в сердце пламя. И это подобно эффекту феникса. Когда сгораешь в один момент, чтобы вскоре пробудиться вновь. И слёзы очищения от всей боли, пройденной за эти года рая и ада, не собираются прекращать скатываться по щекам, пока магический ритуал не закончится. Чонгук хрипит последние строки в микрофон, слышит, как ревёт стадион, и в итоге улыбается, мысленно говоря «люблю» каждому, кто находится здесь, кто создаёт этот момент и его жизнь на протяжении уже стольких лет.

***

У него опухшие глаза, и губы всё ещё светлее обычного. Чимин замечает слегка потёкший макияж в уголках глаз и вздыхает со слабой улыбкой. Его мальчик сегодня так сильно плакал. Он пропускает Чонгука вперёд в душ, потому что хочет подготовить всё для сна. Целует перед входом в ванную комнату, треплет по волосам, приподняв в ободряющем жесте уголки губ, и только потом отпускает. Чонгук выше него на половину головы и шире в плечах уже давным давно, но всё ещё остаётся маленьким щеночком-принцем, который столь преданно смотрит в глаза, пытаясь найти в них заботу и сопереживание. И никогда не остаётся отвергнутым в этом. Чимин снимает с себя кофту, которая пропиталась сценическими запахами: потом, дымом, спреями, фиксирующие косметику и причёску, даже если имеешь привычку зарываться пальцами в волосы сотню раз за пару минут. Хочется скорее смыть всё с себя и просто отключиться, потому что в душе, на самом-то деле, тоже какое-то плаксиво-подавленное настроение, но Пак держится. Сегодня он должен оставаться сильным для Чонгука. Поэтому он раскладывает подушки, взбивает их, чтобы спалось лучше, и закрывает окно тяжёлыми шторами, которые завтра не позволят солнечным лучам разбудить их. В конце концов, они заслужили хотя бы однодневный отдых и нормальный сон. Он выключает везде свет, ощущая себя в квартире Чонгука полноценным вторым хозяином. Возможно, из-за того, что он ночует здесь практически…всегда? Или из-за того, что вложил в покупку данных апартаментов практически половину стоимости, если даже не больше. В коридоре остаётся слабая подсветка, позволяющая не запнуться и дойти спокойно до спальни, так что вскоре на пороге появляется Чонгук лишь в нижнем белье и слегка влажными волосами. Чимин вздыхает на это, ведь Чон таким образом может легко простыть, но не отчитывает. Не сегодня. Лишь качает головой недовольно, подаёт стакан с водой, ибо Гук жаловался всю дорогу домой на сухость в горле, а затем сам скрывается за дверью в ванную комнату, оставляя своего парня ещё немного наедине с собой. Он не собирается торчать здесь излишне долго, но всё равно позволяет себе прижаться на пару мгновений лбом к запотевшей стеклянной стенке душевой, выравнивая дыхание. В комнате всё ещё пахнет сладким ароматом геля для душа Чонгука, и этот запах ощущается настолько родным и въевшимся в память, что вызывает лёгкий трепет меж рёбер. Чимин глаза закрывает, пытаясь унять дикое сердцебиение, и сглатывает тяжело. Сегодня был слишком эмоциональный день, и даже Чимину порой сложно успевать за событиями, пропуская каждую разрывающую своей искренностью и чистотой эмоцию мембера сквозь себя. На волосы и тело сыпется град тёплых капель, и ощущение свежей кожи хотя бы немного придаёт сил, позволяя шире расправить плечи. Так лучше. Чимин не помнит, как смывает с себя душистую пену и оборачивается в полотенце, потому что в голове лишь ожидающий его под одеялом Чонгук, лишь глаза, в которых отражается целая вселенная. Пак не понимает, как ему хватает стойкости не зацеловать этого ребёнка прямо на сцене, когда желание прихватить дрожащую нижнюю губу своими клокочет в груди, заставляя сжимать кулаки, чтобы успокоиться и взять себя в руки. Поэтому Чимин и спешит скорее в спальню, чтобы наверстать упущенное. Плевать на собственную усталость. Чонгук не спит. Чимин это чувствует и банально знает. Пускай Чонгук и пугается неожиданных касаний, не любит пожимать руки в той же Америке незнакомым ему людям, предпочитая кланяться, якобы отдавая дань своей культуре, но на самом деле он зависим от тех же объятий не меньше Чимина. А потому не может уснуть до того момента, пока не почувствует приятную тяжесть руки на своей талии. Тело слишком напряжено, Чимин замечает это, когда касается кончиками пальцев голой кожи плеча. Ведёт ладонью мягко ниже, чувствуя бугристые мышцы и вены. Ощущает непривычную гладкость в различных маленьких участках, где кожа теперь забита чёрной краской. Чимин улыбается Гуку в волосы. Его маленький бунтарь. — Повернись ко мне, Гук, — шепчет мягко, оставляя, наконец, руку на талии. Отсчитывает три секунды размышления чужого, а затем улыбается ещё шире, когда после неловкого копошения на него устремляется взгляд столь красивых глаз. Неповторимый разрез вкупе с любовью всепоглощающей. Великолепное зрелище. — Как ты, м? Заставил меня сегодня поволноваться за тебя, ребёнок. Чонгук фыркает совсем слабо на такое прозвище, в иной ситуации бы начал даже пререкаться, вот только сейчас эмоциональное состояние не позволяет выразить недовольство. А потому Гук лишь только прижимается сильнее, тыча носом во впадинку возле ключицы, скрывая свои покрасневшие от смущения скулы. Чимин любит этот лёгкий румянец на чистой коже, когда косметика не скрывает весь пигмент, любит доводить до смущения, а потом зацеловывать, пока с губ перестанут срываться возмущения, а комнату зальёт сладкий, озорной, практически детский смех, медленно переходящий в чувственное и тяжёлое дыхание, стоит поцелуи спустить к любимым губам. Пак чувствует, как Чонгук вдыхает глубоко, потираясь кончиком носа о кожу Пака, и расслабляется слегка. Ароматический маньяк, честное слово. — Просто слишком много эмоций. Ты знаешь. Чимин действительно знает. Потому что прекрасно помнит Роуз Боул. А потому кутает обнажённые плечи сильнее, согревая не только теплом своего тела. Позволяет лечь на свою руку, прекрасно понимая, что завтра не сможет первое время ею даже пошевелить. Пальцами свободной же зарывается в мягкие, уже почти полностью высохшие волосы и вздыхает грустно. Он любил отросшие, слегка вьющиеся локоны Гука. Их так приятно было перебирать, завязывать в милый хвостик или же оттягивать в более…интересных ситуациях. Но Чонгук слишком красив для этого мира, природа явно наградила его со всей своей щедростью, а потому ему идут любые причёски. Чимину иногда кажется, что побрейся Чон налысо, он всё равно не сдвинется со строчки главного вижуала всей Кореи. Во всяком случае, в личном списке Чимина точно. — АРМИ так и не получили твою фотографию с хвостиком. — Но ты же получил. Это важнее. — И то верно. Чимин игнорирует это неозвученное Чоном «ты всегда будешь важнее всего для меня» и целует, приподнимаясь слегка, в макушку. Чонгук молчит несколько мгновений, притихая, а затем, наконец, выбирается из своего укрытия и вновь смотрит в глаза Чимину. Ведёт нерешительно ладонью по спине обнажённой, притягивая послушное, гибкое тело хёна к себе, и Чимин, понимая всё без слов, переплетает не только руки, но и ноги. Так теплее. Физически и душевно, когда кожа к коже. Чтобы нитям, связывающим две души в единую, было легче. Пак ведёт кончиками пальцев по виску Чонгука, скользит ниже, убирая с лица прядки волос, огибает заострившиеся со временем скулы и слегка скучает по милым щёчкам. Пускай Чонгук никогда не был пухленьким, в отличии от некоторых, но детские щёчки всё же имел, за которые Чимин так любил тискать своего любимого макнэ. — Знаешь, иногда мне действительно становится страшно, — признаётся тихо Чимин, будто выдаёт тайну мирового масштаба. Чонгук смотрит неотрывно в глаза, доверчиво, и этот взгляд пробирается прямо в душу, выискивая что-то во всех потаённых её уголках. Во всяком случае, Пак буквально ощущает, как внутри что-то щекотит нервы и шевелится. — Я всегда стараюсь держать себя в руках на сцене, не забываться. Каждое касание к тебе всегда можно списать на фансервис. Каждый игривый взгляд и каждые объятия. Но в тот момент, когда я смотрю тебе в глаза, — Пак нежно заправляет прядь волос Чону за ухо и ведёт аккуратно большим пальцем по скуле. — И вижу, как в них отражаются все фонарики, все бомбочки… Я вижу в них целый космос, Гук-и. Ты не знаешь, но мне действительно приходится прилагать все свои силы для того, чтобы не поцеловать тебя в эту же самую секунду. Показать всем, насколько сильно ты дорог мне. Мы поём что-то про микрокосмос, про звёзды. Но самая главная, самая яркая звезда в моей жизни всегда была и будет вот здесь, — Чимин скользит ладонью вниз, кладя её на грудь Чонгука. Туда, где гулко и быстро бьётся сердце. Чимин видит, как влага вновь скапливается в уголках глаз Чонгука, а потому прижимается губами к плотно сжатым губам напротив. Чон тихо выдыхает прямо в приоткрытый рот, пальцами впивается в плечо, пытаясь сдержать эмоции, которые подавил в себе ещё во время концерта, но Чимин не позволяет. Распахивает дверцы души, не позволяя скрыться от себя. Буквально заставляет ощутить весь шквал эмоций, но не даёт вновь познать страх. Потому что держит в своих объятиях, негласно говоря о том, что всегда будет рядом. — Я знаю, как часто ты бываешь в себе неуверен. Я знаю, сколько ты работаешь для того, чтобы стать лучше. Я знаю тебя и знаю, что происходит вот здесь, — он стучит слегка пальцами по груди, а затем вновь кладёт ладонь на щёку, не позволяя разрушить зрительный контакт. — Я так горжусь тобой, Гук-и. И так сильно люблю тебя. Ты же знаешь это, верно? Чонгук всхлипывает, кивает быстро-быстро, будто китайский болванчик из сувенирной лавки, а затем сдаётся. Рушится в один миг, закрывая глаза, позволяя слезам стекать по вискам на подушку и руку Чимина. Падает в объятия, жмётся в поисках тепла, как и хотел, потому что знает, что его поймают. Всегда. При любых обстоятельствах. И пускай их поцелуй слегка солёный от слёз, неровный, потому что губы дрожат и немеют, в груди всё равно разливается невероятная сладость. Ведь Чимин так сильно любит своего слишком сильного и одновременно слишком ранимого мальчика. А ещё прекрасно знает, что его любят в ответ ничуть не меньше.