Дом, в котором я нашёл себя

Love it's hard, I know All your lights are red, but I'm green to go

Мы срываем всю свою злость на самых дорогих нашему сердцу людях. Это общеизвестный факт, который не поддаётся каким-либо оправданиям. Мы не позволяем помочь самому дорогому человеку, не просим помощи или банальных объятий, а плюёмся ядом, кричим и хлопаем дверьми прямо перед самым лицом. И этот звук, хлопок закрывающейся двери, слишком похож своей энергетикой на хруст разбивающегося стекла, который осколками впиваются в душу. Но хуже лишь те ситуации, когда на грани оба. И сил для того, чтобы простить, побежать вслед, успокоить, совершенно нет ни у одной из сторон. Именно так сейчас и происходит. Когда мышцы гудят от напряжения, а последняя нервная клетка на грани распада, они ссорятся. Кричат друг на друга, видя на дне тёмных глаз лишь обиду колючую, которая стоит на грани ненависти. Один неловкий шаг — пропасть. Вены отчаянно пульсируют, выделяются на шее, покрытой испариной из-за длительной тренировки, а всё тело будто звенит, вибрирует. Усталость циркулирует в венах, грозя подступающим обмороком и электричеством на кончиках пальцев. И нужно бы просто выдохнуть, поговорить, разделить переживания, найти тепло в буквально жизненно необходимых сейчас крепких объятиях, но они лишь отталкивают друг друга как на ментальном, так и на физическом уровне. Чимин не выдерживает первым. Звание хёна не позволяет послать прямолинейно, а потому приходится стиснуть зубы крепче, до скрипа, глядя на то, как Чонгук, потеряв контроль над собой в очередной раз, трясётся от вспыхнувшего в нём за пару секунд бешенства. И можно было бы сослать это всё на пубертат, банальную усталость, но сам Чимин буквально без сил, а потому разбираться сейчас ещё и с тараканами Чона не хочет. Физически не сможет. Либо уйти сейчас, поставив непродолжительное многоточие в этой нелепой ссоре, либо просто свалиться на пол от упадка сил. Чимин неожиданного даже для себя самого выбирает первое. — Знаешь, — хмыкает он, прерывая спокойным тоном Чонгука в середине его возмущённой тирады. — Делай, что хочешь. Мне уже плевать. Он поспешно застёгивает свою спортивную сумку, затолкнув в неё предварительно бутылку с водой, и буквально выбегает из тренировочного зала, захлопывая за собой дверь, так и оставляя Чонгука стоять посреди зеркал и тренировочных матов в полном одиночестве. Опустив ниже капюшон, чтобы спрятать большую часть лица, Чимин включает музыку громче, лишь бы только скрыть звуки окружающего его мира. Он дышать ровнее и глубже старается, полностью прогнать мешающие спокойствию мысли, вот только, конечно, ничерта у него не получается. Внутренности разрываются от мгновенно разлившейся по всему телу тоски, и ядовитое чувство грызущей совести оседает тяжёлым камнем на дно души, не позволяя полноценно вдохнуть. Перед глазами далеко не вечерний Сеул, а широко распахнутые, испуганные, прямо как в не такие уж и далёкие времена трейни, глаза Чонгука, и только сейчас Пак понимает, что те светились далеко не из-за злости, а лишь увлажнились от подступающих слёз. Из-за осознания того, что прямо сейчас в холодном и пустом зале Чонгук может плакать и корить себя за сказанные с горяча слова, сердце будто становится в тысячу раз тяжелее и покрывается колючими иголками, отравляющими кровь. Но спускать такие гневные порывы Чимин тоже не может. Уже не может. Потому что он просто устал постоянно сглаживать углы в их отношениях, которые с каждым годом становятся лишь сложнее.

I can't say no Though the lights are on There's nobody home Swore I'd never lose control When I fell in love with a heart that beats so slow

Они запутались. Чертовски сильно запутались. И где-то в глубине души Чимин понимает, что в сложившейся ситуации виноват именно он. Потому что в самом начале, даже во времена трейни, именно он давил, вился вокруг младшего игривым щенком, требуя, чтобы к нему проявляли больше внимания, чем к другим хёнам. А затем, когда они, наконец, прошли сложные времена дебюта, начали взрослеть не только телом, но и разумом, когда они начали превращаться из маленьких мальчиков в настоящих мужчин, Чимин стал чувствовать это. То самое влечение, которое не поддаётся каким-либо умозаключениям, которое на уровне интуиции, исходит лишь от сердца, желающего любить и быть любимым. И, возможно, Чимин, живущий в столь консервативной стране с жёсткими принципами и традициями, смог бы заколотить досками своё влечение, вот только матрица неожиданно дала сбой. Потому что однажды, поймав на себе заинтересованный, до безумия робкий взгляд, он почувствовал такой же интерес в ответ. Но обоим слишком страшно. Страшно ошибиться, страшно быть пойманными, страшно всё потерять, когда они только начали получать то, к чему стремились сквозь кровь, пот и слёзы. Страшно больше не за собственную шкуру, а жизни тех, кто всегда находился рядом. Семья, друзья, мемберы, которые в юношестве заменили родителей, потому что носили практически в зубах и отдавали последний кусок хлеба. Потому что о младшеньких нужно заботиться. А потому оба топчатся на двух сторонах хлипкого моста, не решаются уже несколько лет сделать первый шаг. Мост этот скрипит и шатается опасно, потому что никто починить не решается, наладить механизмы. Ведь всему, что создаёт человек, необходим уход. Чимину иногда хочется плюнуть на всё и, наконец, подумать о собственном счастье. Особенно в те моменты, когда душа максимально открыта. Когда хочется скрыться в чужих объятиях, зарыться носом в изгибе шеи, потому что кто-то растёт не по дням, а по часам. Хочется улыбаться и не бояться касаться, хочется дать волю сердцу, которое уже на грани разрыва — эмоции банально не помещаются в такой маленький сосуд. Но стоит раздаться вблизи характерному щелчку фотокамеры, как конечности мгновенно леденеют, и приходится взять тело под максимальный контроль, дабы не сдать себя с потрохами. Чимин, кажется, худеет из-за этих страхов ещё сильнее. Намджун бушует и смотрит недовольно, но Пак действительно ничего не может с собой сделать. Раз он не может банально контролировать свой рацион питания, что уж говорить о глупом сердце, которое отказывается слушать какие-либо приказы? Without you I am colour-blind It's raining every time I open my eyes Чимин моргает и морщит нос, когда на щёку падает холодная дождевая капля. Он поднимает голову, вглядываясь в тёмные грозовые тучи и поджимает губы, понимая, что в своей сумке утащил два зонтика. На мгновение в голове появляется мысль вернуться, и Чимин даже оглядывается, надеясь в глубине души увидеть Чонгука, следующего за ним, но в итоге лишь видит перед собой спешащих в укрытие прохожих, натягивающих на свои головы капюшоны или прикрывая макушки сумками. Чимин хмурится сильнее и отходит немного в сторону, чтобы никому не мешать. Достаёт из своего кармана телефон, прожигая его задумчивым взглядом, а затем практически выпускает гаджет от неожиданности из рук, стоит экрану вспыхнуть из-за входящего звонка. С экрана на него смотрит широко улыбающийся Чонгук, весь перемазанный в шоколадной пасте, которую они съели в тайне от менеджера глубокой ночью. Потому что захотелось слишком сильно. Все ведь хотя бы раз срывались с диеты, почувствовав дикое желание съесть что-то запретное прямо здесь и сейчас? Эдакий вопрос жизни и смерти. Чимин отсчитывает пару секунд, прежде чем ответить на звонок. — Я же сказал, чтобы ты мне не звонил. — Чимин-хён… И как бы Чимин не злился, каким бы он ни был уставшим, сердце всё равно предательски пропускает пару ударов, стоит лишь тихому, но столь отчётливому всхлипу раздаться в динамике. Чимин крепче сжимает пальцами телефон и нервно сглатывает, понимая, что с каждой минутой дождь на улице лишь увеличивает свою силу. — Чонгук, слушай… — Нет, Чимин-хён, я виноват, — сипит Чон в трубку, а затем половину слов невозможно разобрать из-за непонятного шороха. — Я опять сказал лишнего, я не должен был, хён, я знаю, просто я… — Чонгук, — Чимин вздыхает и сжимает пальцами переносицу, чувствуя, как внутри распространяется беспокойство за состояние своего донсена. — Послушай меня. Где ты сейчас? — Я, — на несколько мгновений Чонгук замолкает, как будто пытается действительно определить своё местонахождение, и от этого Паку становится ещё тревожнее. Этот ребёнок совершенно не умеет ориентироваться на местности. — Я не знаю, хён. Так он и думал. Чимин заглушает в себе желание отчаянно заматериться или же пробить головой ближайшую стену какого-то кафетерия, у которого остановился, и пытается включить свою смекалку на полную мощность. — Я отправлю тебе свою геопозицию, договорились? Вызови такси и приезжай сюда. — Но, хён… — Я буду ждать тебя здесь. Пошевеливайся, Чонгук. С момента, как Чимин сбросил звонок, проходит не более двадцати минут, когда возле Пака останавливается такси. Чимин успевает прилично продрогнуть в своей лёгкой куртке под проливным дождём, и зонт не спасает от слова «совсем», потому что из-за поднявшегося ветра практически вся его одежда промокла насквозь. Но почему-то Чимин не чувствует дискомфорта ровно с той секунды, как дверь машины открывается, а из салона, едва успев расплатиться, практически выпрыгивает Чон. Он быстрыми шагами сокращает расстояние между ними и буквально врезается в тело хёна, из-за чего несчастный чёрный зонтик падает на дорогу. И пускай вокруг них людей практически нет, Чимин всё равно не забывает об осторожности, а потому, оглянувшись, тащит за собой Чонгука в тёмное пространство между двумя высотками, не выпуская ладонь Чона из своей ни на секунду. Стоит им только скрыться от посторонних глаз, Пак снимает со своей головы капюшон и заглядывает в покрасневшие глаза Чона, не в силах сдержать слегка уставшей, но всё же мягкой улыбки. — Такой ребёнок, опять плачешь, — говорит тихо, приглушаемый звуком дождя, ударяющего своими ледяными каплями по крышам, но Чонгук всё равно слышит. Он поджимает губы и взгляд пытается отвести, потому что стыдно ужасно, но Пак не позволяет. Ладони кладёт на щёки, которые постепенно теряют свою детскую пухлость, и отвернуться не даёт. — Ты обидел меня сегодня, Чонгук. Сильно. — Я знаю это, хён, мне стыдно, правда, — Гук глаза свои распахивает ещё сильнее и хватается длинными пальцами за холодные запястья Пака. Пытается всё душу свою показать через действия, потому что словами, в отличии от Чимина, не может выразить и половины. — Я…просто…мне нужно сказать, но понимаешь, — он явно путается своих мыслях, и в морщинках между бровями Чимин буквально видит борьбу с самим собой. А потому не позволяет больше запинаться в словах, а делает маленький шажок навстречу, сокращая между ними расстояние ещё сильнее. Как физически, так и морально. — Я всё знаю, Гу, правда, знаю, — Чимин улыбается мягко и впервые позволяет своему взгляду показать то, что скрывал такое длительное время. Он знает, что Чонгук всё понимает, ибо видит, как напротив резко расширяются зрачки, а хватка на запястьях мгновенно усиливается. — Но не бойся. Потому что я тоже. Чонгук, кажется, задыхается. Он двигает губами, пытается что-то сказать, но у него всё равно ничего не выходит. И потому Чимин вновь берёт ответственность на себя. Чуть позже, когда они смогут разобраться со всем, он научит его быть храбрее. А пока он готов быть сильнее лишь для того, чтобы видеть в столь красивых и любимых глазах это. Чтобы Чонгук и дальше, морща нос из-за подступающих слёз, жался доверчиво лицом в ладонь, вызывая разрушающее цунами в душе и трепет столь нежно влюблённого сердца.

I want you I'll colour me blue Anything it takes to make you stay Only seeing myself When I'm looking up at you