Вишневый пирог

      Оказавшись на улице, Ника уже не ощущала напряжения, страха, отвращения и вообще каких-либо эмоций, словно ее организм попросту выдохся от перегруженности ими некоторое время назад. В ее компании был мужчина, очевидно, один из друзей отца, который сейчас разбирается с Игорем. Ей хотелось помочь учителю, но ощущение собственной беспомощности парализовало ее намеренья. Да и что она могла сделать? Разве что все испортить.       На улице началась метелица, потому ей захотелось присесть. Девушка, щурясь, чтобы снежинки не попадали в глаза, осмотрела плохо освещенную улицу, заметив неподалеку лавочку. Мужчина следовал за ней, но затем остановился, наблюдая со стороны. Казалось, что он не шибко заинтересован в ней, но ему попросту необходимо проследить за ее безопасностью. Говорить им было не о чем, потому оба неловко молчали. Мужчина закурил, стоя в сторонке, пока Ника подбиралась сквозь потоки морозного ветра к лавочке, которая уже была кем-то занята. На краешке сидел человек, пронизывающий пространство задумчивым и безжизненным взглядом. Ника присела на диаметрально противоположной стороне лавочки, стараясь не смотреть на него.       Но тот сам повернулся к девушке, словно увидел в ней бесстыдного собеседника. Он понял, что Ника пришла не сама, а в компании довольно большого и сильного мужчины, который мог набить ему лицо лишь бы продемонстрировать свою силу. Однако человека это не сильно останавливало, к тому же он не собирался делать что-либо незаконное или деструктивное.       — Мой отец изнасиловал меня впервые, когда мне было пять лет, — сказал человек, обращаясь к Нике.       Та мгновенно опешила. Этот бесцеремонный собеседник явно предпочитает говорить все сразу и по сути, без каких-либо обсуждений, намеков и правил этикета. Впрочем, то, что он сказал, было слишком будоражащим, чтобы проигнорировать или просто уйти. Но как отвечать на такие слова? Чего он хочет? Сочувствия? Понимания? Почему он решил именно сейчас говорить об этом? Девушка посчитала, что этот человек сейчас находится в состоянии пытки эмоциями, потому забывает про всякие правила приличия. Лишь бы не переходил границ. Впрочем, если он действительно стал жертвой сексуального насилия, он заслуживает как минимум сочувствия.       — Как это произошло? — спросила Ника, хотя понимала, что вопрос опасный: он может вызвать еще больше несусветного гнева, ярости, обиды, если заставить человека переживать этот момент вновь по памяти. Но вдруг он хочет, чтобы его выслушали? Он ведь сам начал эту тему.       Человек повернулся к ней, показав свое лицо — худое, бесцветное, с замерзшими слезинками на щеках. Он смотрел на нее с какой-то безысходностью; он явно желал быть не в этом месте, не в этом теле, не в этой (своей) истории. Но как будто его кто-то спрашивал.       — Впервые это произошло в... загородном доме, — ответил человек. — Он попросил помочь по огороду, потом завел в сарайчик, привязал меня, чтобы я никуда не убегал, где все и произошло.       Нависла гнетущая тишина. Фонарь начал мигать, потому падающий снег мельком исчезал в темноте. Мужчина, которого попросили последить за Никой, закурил, все еще пялясь в ее сторону.       — Вы обращались в полицию? — продолжила Ника неуверенно.       Человек кивнул:       — Да, но не сразу. Сначала я был просто перепуганным мальчиком, который не понимал, за что с ним так поступают. Потом я стал подросток с суицидальными наклонностями, — он странно улыбнулся, но затем его улыбку снесло ветром. — А потом я стал человеком, который уже ничего не может доказать. Главное, это то, что он помнит. Вернее, помнил еще полчаса назад.       Человек достал дрожащие руки из кармана, на которых сверкала почти засохшая кровь. Ника не испугалась, лишь посчитала, что так было неправильно. Она считала, что если ее предположение правильное — этот человек поступил слишком радикально.       Затем она привстала и молчаливо направилась к тому мужчине, что за ней обязался присмотреть. Тот как раз заканчивал разговор по телефону, после чего повернулся к Нике и сообщил, что он отвезет ее домой, где ее как раз ожидает напуганная мать. Поехали они на машине, потому достаточно быстро и в комфорте оказались там, где сейчас ей нужно было быть — в теплых объятиях матери.       Когда Ника, наконец, оказалась в теплоте и заботе домашнего очага, она действительно ощутила какое-то облегчение. Мать ревела, просила извинений, оскорбляла ее. Проще говоря, не сдерживала естественные эмоциональные порывы, но, в конце концов, обняла ее как можно крепче и предложила ужин. Она ничего не расспрашивала, так как ничего не хотела знать. И Ника это приняла с удовольствием. Они по-женски что-то обсудили, совсем невзрачное; отца даже не упомянули, словно он и не должен был вернуться с дочерью сам. Наверняка, позвонил супруги и что-то пояснил, а та проглотила все, как сытный, но безвкусный ужин.       Мать на что-то постоянно отвлекалась на телефоне, что было странно для нее. Пока Ника рассказывала про свои дальнейшие неинтересные планы, что она чувствует, мать механически отвечала ей короткими фразами, смотря в экран своего телефона, потому дочь почувствовала некое отчуждение. Насытившись ужином и разговорами, она в последний раз почувствовала себя свободным человеком в тоталитарной стране, после чего успокоилась, расслабилась и умиротворилась.       Она решила не ждать отца — немного страшилась его присутствия — и направилась в свою комнату, попрощавшись на сегодня с мамой. В спальне Ника оделась в свою пижамку, в которой выглядела значительно моложе своих лет, завязала два хвостика по бокам и залезла под одеяло. Ее размышления были неуместны ни под какую ситуацию.       Ей нравилось, как вел себя отец. Она чувствовала, что этот человек обладает силой, стремлением и желанием властвовать. Именно такие мужчины и вызывают в ней женское восхищение. С этими чувствами начали подтягиваться и срамные мысли, которые подкрались совсем незаметно, аккуратно обходя ее личные моральные устои. Пожалуй, то, что теперь ее желания переходят черту правильного поведения, возбуждало ее в большей степени. Она осознавала, что отец не будет с ней как мужчина с женщиной, ни при каких условиях. Но что если?..       Что если он войдет к ней в комнату, например, по приезде, чтобы поговорить и начнет оскорблять ее, обзывать, что она такая блядь, которая тупо хочет себе найти мужика, да еще и такого? Что если он просто ревнует ее к другим людям и хочет сам ею обладать? Будет ли она против? Ника не знала. Она знала только то, что сейчас ее влечет к этой ситуации, как глупую лань в объятия хищника.       Пальцы девушки судорожно потянулись под ткань одеяла и нижнего белья. Она представляла, как отец, после того, как отсчитает ее, затем прижмет к себе, заботливо погладит. Ведь он в любом случае любит ее несмотря ни на что — в этом она уверена. И пусть он воспользуется ее любовью к нему, пусть его поглаживания станут все более откровенными, пусть он поцелует ее так, как еще никогда не целовал. Так, как отцы не целуют своих дочерей.       Она не будет сопротивляться, если он начнет аккуратно стягивать с нее ночную сорочку, целовать шею, посасывать и слегка облизывать; если он будет долго целовать ее ключицы, грудь, осторожно проводить губами по животу. Пусть он облизывает ее пальцы на ножках, проводит жадными руками, надавливая кончиками пальцев, по всем ее мягким местам. Пусть он позволит себе все, что пожелает, пусть в его глазах она будет маленькой беззащитной девочкой, которая мило и невинно посмотрит ему в глаза и скажет, что любит своего папочку.       И пусть это будет максимально неправильно. Так даже более волнительно.       Ей хотелось, чтобы этот опытный мужчина показал ей, что значит настоящее удовольствие. Она хотела быть максимально откровенной с ним в своих темпераментных побуждениях. Хотела иметь с ним тайну, бунтовать против моральных устоев, полностью отдавшись его власти. Чем менее скромными были ее фантазии, тем сильнее она приближалась к удовлетворению.       Окончив, она повернулась на бок и начала рефлексировать. Как ни странно, она не анализировала себя и свои желания, а лишь отправилась в пучину воспоминаний о детстве. Ей хотелось вернуться в тот загородный дом, где царят благоуханные и густые ароматы скошенной травы, спелых ягод, роз и влажной земли. Где теплые утренние солнечные лучи играют в комнате, просачиваясь через открытое окошко домика, в которое бесцеремонно влетает летний ветерок, приносящий за собой пьянящие запахи ранней сирени, временами принося также нежное благоухание алых цветков боярышника.       Девушке хотелось бы снова бегать по желтой брусчатке, состоящей из хорошо окрашенных полированных камней. Она могла бы гнаться за домашними кроликами под сердитое жужжание пчел, которые настойчиво и однообразно кружились над, словно осыпанным ярким золотом или душистым медом кустом ракитника, цветы которого жарко пылали на солнце.       Мать бы следила неподалеку за Никой и своим огородом, легкой походкой скользила бы по декоративным аллейкам, пока ее пепельно-золотистые волосы, блестящие на солнце, выбивались из-под флорентийской соломенной шляпы. Она гордо бы смотрела на каждое свое детище: безусловно, на Нику, свое самое важное произведение, которое выращивалось с особым для нее трудом, а также на различные виды кустов и деревьев. Она помнила, как мать с детской непосредственностью оглядывала красные буки из Германии, пихты из Армении, тисы из Луизианы, белые акации из самой Виргинии, кипарисы с острова Крита и лавровишни из Китая и Пиренеев.       Все это было собрано лично, еще в молодости, когда молодожены, еще не будучи столь богатыми, но уже уверенными в своих финансах, путешествовали по Европе, Азии и Америке. И женщина уже тогда мечтала собрать самые изысканные и элегантные растения на своем личном дворике, где она отдыхала бы со своей, тогда еще не полностью обосновавшейся семьей. Естественно, ее мечта давно сбылась, и теперь для Ники она превратилась в лучезарные воспоминания о совсем юном периоде. Так девушка, сама того и не заметив, медленно погрузилась в объятия сновидений.       Должно быть, за ночь ее навестили множество самых разных сновидений, но утром Ника помнила лишь два из них. В первом вышла за порог своей комнаты, в которой ее что-то пугало, и оказалась в школе. Учитель, вроде бы, истории строго сообщил ей, что мать умерла, причем неестественно, после чего посадил Нику за парту и заставил решать некую работу.       Ника, кажется, понимала, что ей требуется делать, но нарочно натворила ошибок в решении, сама не понимая зачем. После этого вошла директриса, полностью обескураженная, и выгнала Нику прочь из школы. Девушка была очень расстроена, ей было страшно и некомфортно, потому она то и дело пыталась вернуться в обратно школу, и в какой-то момент ей удалось, когда она притворилась кем-то другим. На удивление охранник проглотил это и впустил обратно в школьные коридоры, где она бродила, пытаясь выбрать кабинет, в который хотела бы войти. Однако выбрать ей не так и не удалось: она боялась, что открыв дверь кабинета, она встретит отца с другим мужчиной. Возле туалета она услышала чей-то пронзительный крик о помощи, словно кого-то насилуют, но вместо того, чтобы помочь, пробежала мимо, боясь, наверное, за свою шкуру.       Второй сон был не менее странным. В нем девушка гуляла с Дашей, которая постоянно ревела, проклинала саму себя, потому что она такая жирная и тупая. Затем Даша предложила Нике сходить в ресторан, но той показалось это непомерно сложным, и потому она ответила, что неголодна сейчас, но возможно это будет актуально позже. Затем Даша начала рассказывать о своем отце, обзывая его нелестными эпитетами и клянясь, что в будущем она с радостью кастрирует его.       Ника побрела в другую сторону, поодаль от Даши, которая вновь начала реветь, и чем дальше Ника отдалялась от нее, тем сильнее был плач. Оглянувшись, Ника поняла, что за ней гонится разъяренный отец, что заставило ее бежать быстрее. Но ноги перестали слушаться, чем больше она пыталась устремиться вдаль, тем медленнее был ее ход. Она побоялась поворачиваться, а лишь закрыла глаза и успокоилась. После этого сна Ника и дальше могла жить, как живет. Конечно, она продолжила учиться в той же школе. Ее успеваемость была заметно снижена теперь, но получив хорошую репутацию за годы обучения, она все также оставалась отличницей. Да и конкуренции в ее классе так и не нашлось. Она продолжала учиться по мозаичному принципу обучения, зазубривая некоторые факты для достижения оценки, вместо того, чтобы приходить творчески к каким-то выводам, как это делается в университетском подходе.       Потому в ее голове образовывались плохо связанные и плохо структурированные понятия, ведь школа не учила ее мысли логически и самостоятельно выводить взаимосвязь между фактами, самостоятельно находить информацию. Потому, несмотря на то, что Ника идеально рассказывала различные определения, понятия и факты перед доской, она никогда не видела связи между ними. Она, как и учителя, была настроена на получение готового ответа, а не на сам поиск.       Теперь ей неважны были математические методы, их изысканность и красота, ей нужен был только ответ. Неудивительно, что уже на первом курсе университета — где мало что поменялось и во многом стало просто сложнее из-за углубления в информацию, которую не удосужились предоставить интересным путем, — Ника уже предпочитала читать и писать короткие твиты, смотреть простые, хоть и визуально прекрасные фильмы, а не какой-нибудь претенциозный артхаус на стриминговых видео-сервисах.       Что до своего опыта, пережившего в шестнадцать лет: он, конечно, повлиял на нее, но не отложился в памяти в достаточной степени. Ее разум поступил как государство, которое пользуется тем, что немногие знакомы с исторической наукой, которая объективна и не терпит двойных толкований. Ее сознание, имея полную монополию над памятью, начало искажать собственную историю, предоставляя лишь суррогат тех или иных переживаний и размышлений, которыми она упивалась в те дни. Память безжалостно искажала образы, порой и факты, отрезая ненужное. Так ей было проще жить. Ведь оценка происходившего в прошлом влияет на оценку происходившего в настоящее время. А сейчас она считала, что живет ради удовольствия.       Конечно, Ника стала обыкновенной студенткой, которая доводит все до прокрастинации; она начала пить не шибко благородные алкогольные напитки, курить сигареты и не только, вести незамысловатую половую жизнь с некоторыми кавалерами. Но в целом она перестала интересоваться тем, что требовало сложного пояснения, предпочитая веселиться и гулять, наивно полагая, что именно этому ее и пытался обучить давний школьный опыт.