Вишневый пирог

      Порыв холодного ветра беспощадно обжигал. Это мотивировало идти быстрее, но Игорь уперто медлил, словно находиться на морозе ему было более приемлемо, чем там, куда они направляются. Ника корила его за это; ей было все равно — пусть там будет хоть голодная акула, которая сожрет их в двоих, ведь в брюхе у рыбы тепло.       Игорь был странен, как инцест — его лицо не выражало ничего напрямую, но глаза предательски подчеркивали, что он подавляет в себе нервозность. Подавляет, впрочем, умело, поскольку Ника никогда и не заметит, что что-то не так. Минуя протоптанные дороги, что скверно, они оказались около ничем не примечательного здания, которое ничем не выделялось среди остальных. Подъезд был непримечательным, да и лифт — тоже. Но вскоре они дошли до примечательной двери.       Чем именно могла приметиться такая дверь, на первый взгляд непонятно. По дизайну она была строгой, даже скромной. Но стоило по ней постучать (чего, ни Ника, ни Игорь не сделали), то было бы понятно, что покрыта она слоем чистого дерева, вроде бы, ореха. Звонок в какой-то степени стандартен. Игорь не нажимал на него повторно, хотя уже прошло достаточно времени, чтобы напомнить о себе жильцу, если он, конечно, дома. Вскоре за дверью кто-то закопошился, посмотрел в глазок и судорожно вздохнул перед тем, как отворить замок.       Тощая как смерть фигура, открывшая Нике и Игорю, выглядела очень болезненно: это был мужчина, молодой, но на первый взгляд с этим было трудно согласиться. Он вытянул худую шею, упершись бледным, как слоновая кость, лицом о край двери и совсем уж мертвых и безучастным взглядом прошелся по явно незваным гостям.       — Привет, — с неким сожалением выдохнул Игорь.       Владелец квартиры даже не моргнул. Он посмотрел на Игоря, затем на Нику, потом вновь на Игоря.       — Привет, — сказал мужчина нехотя, словно по требованию. — Проходи.       Владелец квартиры выражал всем своим существом, что его ожидает скорая гибель. Он был одет в домашний спортивный костюм, слегка помятый, неухоженный. Толстовка была покрыта почти незаметными пятнами, кое-где образовались потертости. Голова была лысой, впрочем, волосы понемногу отрастали даже на лице, но без особого энтузиазма. Глаза мужчины были слегка маслянистыми, с красноватым, словно от недосыпа, оттенком. Он был явно не рад происходящему.       Он отошел от дверей и направился вглубь квартиры. Ника посмотрела на Игоря в надежде, что тот что-то да пояснит, но Игорь лишь предложил ей войти первой. Оказавшись внутри, Ника почувствовала запах лекарств, словно находится в некой больнице на медицинской процедуре, причем, не самой приятной. Квартира была обставлена многими вещами, но выглядела опустевшей.       Она выглядела скромно, но не убого. Например, шифоньер, стоявший в углу одной из комнат, не обладал особым шиком или изыском, но был выполнен из красного дерева. Платяной шкаф вмещал в себе простое и не примечательное белье, но из натуральных материалов: хлопковые рубашки, свитера из кашемира и ангорской шерсти. Обувь из натуральной кожи. Обои, в принципе, в каждой комнате из простых пастельных тонов, но чистые и отдающие свежестью.       Напольное покрытие в виде штучного паркета из цельного дерева ценных сортов зачем-то было укрыто за совершенно безвкусным советским ковром. Впрочем, наверняка, в целях обезопасить сам паркет от повреждений и грязи. Цвет штор и домашней мебели ввергал в депрессию, хотя сама мебель была выполнено хорошо, функционально и в какой-то степени эстетично.       Проходя к кухне, Ника окинула взглядом полуосвещенные покои. Казалось, что комнатам не хватает каких-нибудь богатых гобеленов, ложе должно быть обрамлено резиновыми навесами и, хотя бы, любовью. Разве что диван в гостиной, выполненный из персидских черпаков, несознательно выдавал признаки былой роскоши. Но стоит лишь присмотреться сквозь слой пыли, можно заметить, что платяной шкаф выложен анатом и ляпис-лазурью, причем совершенно неоткровенно и с каким-то излишним аскетизмом. Но больше всего притягивал взгляд дивной работы сервант с золоченными лакированными стенками. Он был бесстыдно покрыт золотой мозаикой, но вместо того, чтобы держать в нем изящные бокалы из венецианского стекла, которые пылились на столе, полузаполненные чем-то алкогольным, хозяин насмешливо хранил в нем грязное белье.       Игорь сел рядом с Никой, которая собралась безучастно наблюдать за тем, что будет дальше. Нет, ее это не шибко интересовало, но делать особо было нечего. И добавить в ситуацию, собственно, тоже. Игорь нарушил тишину первым, но не от того, что его что-то нервировало — он посчитал, что Нике может стать неловко, если они просто будут сидеть в тиши.       — Это Ника, — сказал он, указав на спутницу. Затем он повернулся к самой Нике и представил владельца этой квартиры, без естественной надежды на то, что они будут между собой общаться. — Ника, знакомься, это Семен. Брат мой. К сожалению. Для него.       Семен, кажется, оценил иронию, судя по его болезненному кашлю с щепоткой улыбки.       — Иногда мне кажется, что это тебе не повезло быть моим братом, — сказал он, — но потом я вспоминаю, что тебе все равно. Выглядишь ты, конечно, ужасно, — добавил он с усмешкой на холодном лице.       — Ты тоже выглядишь ужасно, — подхватил усмешку Игорь.       — Ну да, я умираю, — ответил Семен с опустевшим лицом и совершенно серьезным голосом.       Нависла неловкая давящая тишина. Даже Ника поняла, что тут явно что-то не так, что лучше бы начать разговор на отвлеченную тему. Но какую? К тому же она не считала себя здесь компетентной, чтобы начинать говорить. Неуверенность в себе и своих умениях давала о себе знать именно в таких или схожих ситуациях.       — Знаешь, — прорвал слой тишины Семен, — я вот пытаюсь вспомнить мгновения, в которых нам было весело вдвоем. И, честно говоря, могу вспомнить только один момент. Когда мы ждали родителей, сидели в комнате и играли, кажется, в Mortal Kombat. Ты тогда налил мне сок и позволил играть допоздна. Вообще, родитель ты был бы так себе, учитывая, что ты совершенно за мной не следил и позволял даже делать те вещи, от которых родители меня оберегали. Полагаю, потому что тебе было все равно…       — Свободный человек не способен быть ни ребенком, ни родителем, — сказал Игорь без тени иронии. — Впрочем, я не считал себя ответственным человеком. Тем более, не любил, когда мне навязывают ответственность. И считал, что твое воспитание и уход за тобой полностью на плечах твоего отца и нашей матери. Как ни крути, это ведь они принимали решение о том, чтобы тебя завести, а не я. Вот я тогда посмотрел на котировки, сделал беглый анализ рынка и уже тогда понял, что заводить ребенка не следует. Моей матери, если честно, не следовало заводить и первого.       Эти слова показались Нике очень жесткими и во многом безнравственными. Она не могла как-то перечить им, но слушать было неприятно.       — И я никогда не играл в Mortal Kombat, — подытожил Игорь.       Семен поник, хотя, казалось бы, хуже ему уже стать не должно — дальше только кончина.       — Зачем ты пришел? — зло спросил он.       Игорь ожидал такого вопроса, но все еще не придумал, как на него ответить.       — Я пришел сюда удовлетворить свои человеческие потребности, наверно, — честно сказал Игорь. — Хотел бы попросить прощения, что бросил тебя, когда ты нуждался в поддержке. Понятное дело, что я не хотел этого делать, но обстоятельства… Не суть. В общем, пришел лишь, чтобы оказать кое-какую поддержку и извиниться. Возможно, от этого мне станет легче. Возможно, тебе станет легче. Не знаю.       — Мне все равно, — ответил Семен и вновь раскашлялся. После того, как его легкие успокоились, он добавил. — Я не хочу, чтобы тебе стало легче.       — Жаль, — коротко сказал Игорь. — Полагаю, что очень болит. У меня есть некоторые обезболивающие, — он достал бумажный сверток, переполненный нелегальными веществами. — Несправедливо, что по нашим законам даже умирающим от рака нельзя употреблять.       — Могу обменять на немного морфия, — улыбнулся Семен.       — В этот раз обойдусь, — вновь подхватил усмешку Игорь. — Ты будешь? — спросил он у Ники.       — Что именно? — уточнила Ника.       — Ну, чему больше сердце тянет, — иронически ответил Игорь.— Обо всех последствиях ты, полагаю, осведомлена. Я бы предпочел ганджу, она в этот раз более сильная, чем обычно.       Ника ответила, что в этот раз не будет ничего. Ей хотелось, разве что, сигарет, но курить при больном было неловко. Семен достал бутылку и ведро, затем нож и протянул его Игорю с намеком, что тому уже не впервой делать мокрого. Игорь только попросил дополнительно фольгу. Пока Семен искал последний ингредиент, Игорь отрезал днище бутылки, набрал в ведро воды и окунул бутылку горлышком вверх.       Когда была найдена фольга, он оторвал кусочек от нее, образовал из нее колпак на горлышке бутылки, после чего при помощи зубочистки сделал в фольге множество мелких дырочек. В сам колпак он насыпал немного травянистого лечебного вещества, поднес язычок пламеня от зажигалки к колпаку, чтобы этот зеленый экстракт начал понемногу гореть. После он медленно поднял бутылку с воды, держа пламя над колпаком, от чего бутылка наполнилась дымом.       Первым дунул Семен. Затем Ника, поскольку ей, почему-то неуютно было отказываться. Игорь же решил оставаться в здравом рассудке. Почему? Он не пояснил.       Игорь осмотрел квартиру, и заметил, что в коридоре висит картина, на которой были изображены мужчина, женщина и Семен посередине. Сама картина была больше похожа на китч, простой заказной портрет, впрочем, выполненный детально, реалистично. Попервой даже могло показаться, что это фотография, и лишь неточности, вроде жестких мазков и не слишком аккуратной, но, в принципе, правильной перспективы.       — Оу, — резко сказал он, словно удивился. — Она все еще здесь.       — Я выбросил все, что ты нарисовал, — сказал Семен, когда понял, о чем говорит его брат. — Кроме этого, как ни крути, в ней тебя, слава богам, нет, а вот я с родителями есть. Странно, что ты не решился себя пририсовать к нам.       — Не видел в этом смысла, — отстраненно произнес Игорь.       — Ты вообще ни в чем не видишь смысла, — Семен покачал головой.       Ника присмотрелась к картине, на которой явно была изображена, возможно, счастливая семья. Единственный, у кого просачивалась улыбка, был отец, в то время как мать и сын стояли в эстетичной позе с каменными лицами. Ника даже не сразу поняла, что этот молодой человек, стоявший между двумя уже на тот момент немолодыми, но от этого более привлекательными, людьми и был Семен.       Там он был более красивым, наверное, от молодости. Более крупный, но не слишком грузный. Волосы блестели и казались мягкими, душистыми, а на лице начал проявляться светлый пушок, аккуратно вырисованный легкими и тонкими мазками. Сейчас же каждый, если посмотреть на Семена, особенно после картины, можно заметить существенную разницу: лицо от кухонного освещения казалось серым, как у трупа, а проявившиеся морщины уродовали даже его симметричные черты.       — Мое пианино все еще тут? — перевел разговор Игорь. — Я как раз недавно написал очередную сонату. Раньше они, почему-то, тебе нравились.       — Я не помню ни одной, — строгим тоном ответил Семен. — У меня оставались твои тетрадки, но я не умею читать нотные записи, сам знаешь. Не знаю, куда они делись. Впрочем, пианино я давно продал, чтобы купить лекарство. Полагаю, что ты не обидишься. А если и обидишься, ну, тогда могу извиниться.       — Ничего, я успею купить себе еще потому как-нибудь, — со злобным намеком сказал Игорь, после чего сам же посчитал свои слова слишком жестокими.       — С музыкой у тебя было все же лучше, чем с картинами, — заметил Семен, не обращая внимания на тон собеседника.       — Но все равно лучше, чем у Карла Брюллова, — почти в шутку сказал Игорь.       — Никогда не понимал, почему он тебе так не нравится, — сказал Семен. — Вот Флавицкий тебе нравится, а Брюллов нет. Странно.       — Ну, мне нравятся всего несколько его картин, — ответил Игорь, — и то отчасти. Это лишь мое мнение, но для меня оно обосновано. Лично для меня. Ведь вопрос не только в технике. Ведь техника у него была великолепная. Но тут все дело в чувствах и эмоциях. И мне кажется, что все эти чувства и эмоции на картинах Брюллова очень наиграны. Да, он признанный, и в свое время он очень популярным. Ну, еще бы. Типичная попса. В каждом его мазке видно, что он, как художник и как человек, мечтал о том, чтобы все его любили. И публика отвечала ему взаимностью. Он отдал свой талант на суд толпе. Умничка.       — Но ведь он нравился самому императору, между прочим, — сказал Семен и успел пожалеть о своих словах еще до ответа.       — Ну, художественного вкуса у правителей, в принципе, не было, и Николай l не был исключением, — сказал Игорь. — И в плане прилизанность формы у Брюллова, конечно, не было равных. Но картины абсолютно безжизненны. Все было у них мило, по традиции, но кроме техники в картинах нет ничего. Чертков тоже растратил свой талант. У него также вскоре картины были очень похожи друг на друга. Даже Бернини мог оживить камень в своих скульптурах, придавал не только реализм и красоту, но также страсть и движение.       Он пристально посмотрел на Нику, которая находилась где-то в себе, после чего обратился теперь уже к ней:       — Он до сих пор часто так делает? — встретив непонимающий взгляд девушки, он добавил. — Ну, постоянно ведет себя как учитель и зануда.       Девушка промолчала, что явно означало «да», но приглушенное неловкостью. Семен рассмеялся.       — В детстве, — начал он, — Игорь постоянно рассказывал мне про всяких Генделей, Штраусов, Шопенов и прочих Вагнеров. Не подумай, мне и самому нравились Дворжак, Рахманинов… А после его подросткового декларирования музыки Джона Кейджа и Эрика Сати, я даже некоторое время считал их своими любимыми музыкантами. Но боже мой! Как же меня бесит его манера подачи теперь. Словно я пришел на лекцию, о которой даже слышать не хотел. Я умираю, а он мне за искусство, — Семен повернулся к Игорю. — Порой мне кажется, братец, что ты и вовсе не человек. Что тебе действительно на нас плевать. На всех людей. Даже на себя самого. Я хоть и прожил меньше тебя. И, чего уж таить, проживу явно меньше. Но хоть убей, я не пойму — зачем ты вообще живешь?       — По той же причине, почему и все мы, — иронично ответил Игорь, уже не обращая внимания на эмоции Семена.       Семен пропустил этот многозначительный пафос мимо себя, хотя Нике он показался достаточно интересным, хотя смысла фразы она не уловила. Как и в музыке, ей больше нравился темп, тон, а не содержание, если таково имеется.       — Меня раньше забавляло твое видение мира, братец, — сказал Семен, — но сейчас ты мне кажешься отвратительным.       — Потому что ты повзрослел, — ответит Игорь.       — Ты ненавидишь людей, которые подчиняются авторитарной власти не меньше, чем саму авторитарную власть, — продолжил Семен, не обращая внимания на высказывания Игоря. — Тебе нравится социализм и капитализм в равной степени, поскольку ты считаешь, что только их адекватное смесь и баланс помогут получить эстетическое наслаждение. Тебе плевать на нацию, порой кажется, что ты вообще не веришь в ее существование. Для тебя существует только культура потребления. И, что самое отвратительное, ты называешь себя свободным, но не веришь, ни в свободу, ни в людей, ни в справедливость. Конечно, я помню, ты признаешь, что пацифизм, демократия, либерализм — это очень полезные в нынешних условиях качества, но ты настолько не веришь в человечество, что иронично относишься ко всем пацифистам, демократам и либералам. И верно. Как будто либералы не убивают людей, — Семен усмехнулся. — Вот я умираю, а ты настолько не веришь в меня и себя, что даже не можешь сказать доброго слова. Почему? Потому что банально, верно? Я понимаю, что будь ты при смерти, ты бы не нуждался в таком. Но ты совершаешь ту же ошибку, как и любой другой — ты судишь о других по себе.       — Выглядит, как проекция, — прокомментировал Игорь. — Забавно, что в физическом смысле детерминизма я не особо наблюдаю, в особенности, в квантовом мире…       — Пожалуйста, — умоляюще сказал Семен, — уходи. Ты портишь мне настроение. Я не хотел бы тебя видеть до самой смерти. Честно.       —Ладно, — Игорь просто проглотил эту информацию. Он встал из-за стола и направился одеваться и обуваться. Ника подбежала за ним. — Но если что будет нужно, — добавил он, — можешь позвонить. В любом случае, удачи и не болей.       На этой душещипательной ноте Игорь и Ника покинули Семена, оставив его умирать от рака в компании марихуаны, что, как считал Игорь, лучше, чем с ним самим.       Обратно ехали они в сухом молчании. Нику все еще накрывало так, что скука до нее так и не добралась до конца пути: постоянно волновалась, что кто-то заметит ее состояние, хотя Игорь утверждал, что она выглядит нормально и пусть не беспокоится. Он предложил ей окунуться в телефон, даже подобрал плейлист из видео и музыки, который был сейчас необходим. Так Ника узнала про vaporwavе.       Ника не понимала поступка Игоря. Зачем он вообще решил навестить своего погибающего родственника, если не собирался его поддерживать? Впрочем, возможно он собирался его поддержать, предположила девушка, но из-за предвзятости и неправильному подбору слов учителя, что как-то неестественно для него, он не смог выразить то, что планировал. Возможно, в дальнейшем он мог бы сказать своему брату то, что тот хотел бы услышать, но для этого необходима сильная эмпатия. Именно эмпатия позволяет лучше понять других, ощутить то, что чувствует другой. Но Ника не понимала, что вообще чувствует Игорь. Быть может, также и Игорь не очень хорошо понимает, что чувствуют остальные. Он не проецирует чувства других на себя. И наоборот. Да, с таким человеком трудно коммуницировать.       Поездка до дома оказалась интереснее всего на свете. Столько мыслей и ощущений у Ники не было никогда. «Сейчас бы поесть», — просочилось в ее мыслях, и Игорь, словно уловил это желание, предложил ей что-нибудь приготовить, пообещав что-то превосходное. Они вошли в квартиру, разделись. Игорь успел только помыть руки, как вдруг раздался звонок в дверь. Ника не предала значения этому; Игорь, судя по всему, тоже. Он беззаботно направился к двери, пока девушка намыливала руки. Вдруг раздался какой-то шум.       Ника испуганно выбежала в прихожую и увидела пятеро-шестеро незнакомых мужчин. Девушка одеревенела от страха, подбородок стал длиннее, внутри все сжалось до размеров планковской длины. Игорь находился, казалось, в не меньшей панике, но со щепоткой агрессии, которая, впрочем, выливалась с его рта в виде жестоких оскорблений. Вскоре на пороге квартиры показался отец Ники. В этот момент Игорь успокоился, а девушка начала нервничать еще больше. Отец прошелся к Игорю важной походкой, посмотрел на него не без отвращения.       Пока тяжелые, грузные, мускулистые мужчины держали Игоря, отец жестоко ударил того в живот, сбив его с ног. Мужчины все еще продолжали держать Игоря, но затем решили не тратить силы и бросили его рядом с обувью, после чего несколько раз пнули его ногой.       — Папа! — завопила Ника. — Прекрати! Пожалуйста! Не надо! Умоляю, оставь нас!       Отец повернулся к дочери. Он был глух в ее мольбах оставить Игоря, не причинять ему вред и огородить его просто легким испугом. Нет, он с ласковостью провел девушке пальцами по лицу, после чего вновь повернулся к Игорю.       — Ну что, — орал отец, — теперь ты уже не такой умный, да? Чем ты тут занимался с моей дочерью, уебок? Отвечай, мразота!       Он вновь нанес Игорю нескольку ударов по лицу и в живот, после чего успокоился, отдышался. — Ну, что, педофил ебанный, — оголтелым голосом проговорил отец Ники. — Вот ты и попался, голубушек. Сейчас ты у нас тут за все ответишь, ничтожество.       — Папа, умоляю, — прохрипела Ника сквозь слезы. — Не надо!       Отец не слушал. Он поднял Игоря на ухо, после чего прижал его к стене при помощи своих товарищей.       — Ну что, гнида, — обратился он к Игорю, — маленьких девочек любишь, да?       Ника беспомощно смотрела на разрастающуюся перед ней отвратительную картину. Слезы, сопли, пот, менструальная кровь — изливались из ее тела, вместе с наиболее негативными мыслями и эмоциями. Она отупела в своем бессилии. И единственное, что она могла сделать в тот момент — накинуться на отца и втиснуться в его объятия, что она, собственно, и сделала. Отец был поражен. Он обмяк в объятиях дочери, и прижал ее к себе. Сейчас он чувствовал себя хозяином положения. Он посмотрел на дочь и пообещал, что все будет хорошо, после чего попросил одного из своих друзей-знакомых вывести Нику на улицу, пока он тут недолго будет разбираться с (бывшим) учителем.       Когда Игорь остался один с суровыми мужчинами, он начал придумывать рациональную тактику, которая помогла бы ему сейчас хотя бы выжить. Мужчины глумились над ним, бросали его со стороны в сторону, хлестали по щекам, от чего те становились кроваво-красными. Игорь, очевидно, приуныл. Остальные же в контраст забавлялись, как могли. Они начали рушить, ломать и портить мебель в квартире, коллекцию книг, фильмов. Даже дорогая техника не ускользнула от их внимания и нещадно была разбита и повреждена.       Мужчины колко и жестко подшучивали над Игорем, считая его слабым слизнем, который воспользовался девочкой, как безнравственный тип. Каждый поддерживал отца, которого считали в данный момент правым, ведь он защищает свою дочь от таких ничтожеств, как Игорь. Тот выдержал множество плевков, ударов в пах и лицо. После чего решили задавать ему издевательские и унизительные вопросы, в которых не было правильного ответа. Они подшучивали над тем, что Игорь неспособен найти себе нормальную женщину. И т.д., и т.п.       — Что скажешь, урод? — наконец, отец сказал что-то более-менее осмысленное, с чего можно было начать общение, не навязывая напрямую свое оправдание.       — Ника мне все о тебе рассказала, — прохрипел Игорь.       Отец заметно опешил. Он понял, что Игорь знает о его гомосексуальных похождениях. Волнение отца заметили и остальные, кое-кто даже предал им значение. Сам отец уже хотел было заткнуть Игоря, но не успел.       — Ника сбежала ко мне, потому что, как она сказала, там произошло что-то ужасное, — продолжил Игорь. — Да, она действительно ходила ко мне на занятия, но потому что у меня не было возможности занять кабинет. Мы с вашей женой это, кажется, обсуждали, — Игорь выплюнул кровь.       — Вранье! — закричал отец и нанес очередной удар.       Игорь ощутил хруст во рту, после чего вкус крови мгновенно усилился. Теперь в ротовой полости плавало что-то чужеродное, жесткое, но мелкое. Очевидно, это были зубы, который он незамедлительно выплюнул. Все тело сковало болью, начиная от коленки, на которую он упал после сильного удара в живот, от чего Игорь некоторое время не мог дышать, заканчивая лицом, которое уже начало опухать и приобретать синеватый оттенок. В висках билось, в ушах звенело. Больше всего болел пах, потому Игорь время от времени кашлял.       В комнате воняло потом. Это единственное, что Игорь сейчас мог заметить, поскольку даже зрение сейчас плохо фокусировалось, а голова неистово шла кругом. Игорь вновь присел, рыская глазами комнату, чтобы найти сейчас своего главного обидчика.       — Можешь мне не верить, — произнес он судорожно, — но это все равно остается правдой. Конечно, со всей своей свитой ты теперь царь и бог. А в прошлый раз не мог таким похвастаться, верно? — после этих слов Игорь осознал, что может получить еще раз в свое опухшее рыло, потому лучше подбирать более лояльные предложения. — Но на самом деле ты просто хочешь утвердиться. Ника мне говорила, что у вас там в семье не все… Впрочем, не мое дело. Я не собирался ее укрывать. Увы, сейчас школа не работает, а меня уволили по идиотским политическим причинам. Думаю, вы слышали.       — Ну, допустим, — сказал отец.       Игорь попытался встать, но понял, что сейчас ему слишком больно.       — Я не спал с Никой, — более громко сказал Игорь, после чего его голос вновь стал спокойным. — Зачем мне вообще это делать? Это отвратительно. Лично мне кажется, вы хотели отомстить мне за тот случай в школе. Я не собирался вас избивать, между прочим. Но ко мне ворвался какой-то мужчина и напал на меня. Как бы вы поступили? А потом Ника прибежала ко мне и начала говорить, что у нее дома сущий кошмар. Вся в слезах, ничего толком не поясняя. Что я мог предположить? То, что дома над ней издеваются. Надеюсь, что не так, как надо мной сейчас. Я вообще хотел полицию вызвать, но нужно было, чтобы Ника все со своих слов подтвердила. Именно оттуда мы и возвращались. К сожалению или к счастью, она ничего так и не рассказала.       Многим рассказ Игоря показался достаточно правдоподобным, чего Игорь и добивался. Но отец не хотел слушать, поскольку не хотел ощущать себя виноватым. Ему нравилось считать Игоря педофилом, а самого себя спасителем своей дочери от этой ничтожной нечисти. Впрочем, когда в голову скользнула легкая мысль: «А что если Игорь говорит правду?», его сердце забеспокоилось, руки ослабли, ноги стали ватными.       Но отступать сейчас было невыносимо. Он не хотел верить Игорю, потому и не верил. Однако среди его компании был посеян дух сомнения. Кое-где уже начал проявляться стыд и сочувствие, но еще не в полной силе.       — Неважно, — зловеще ответил отец Игорю. — Если ты хоть попытаешься на нас доложить в полицию… — он наклонился над Игорем, от чего его лицо уродливо искривилось перспективой, — мы тебе яйца отрежем.       Игорь понял, что это отступление. Ведь он, отец, хочет уже уйти из этой разрушенной и избитой им квартиры и от своей ответственности. Но Игорь считал, что если человек имеет стремление к власти, к авторитаризму, он должен понимать, что такое ответственность; он должен принимать сложные решения.       — Знаешь, — сказал Игорь, — ты мне отвратителен. Я практически полностью уверен, что ты издеваешься над своей дочерью. Возможно, не только над ней. Ты просто садист. Хочешь показаться таким властным. И я не виню этих людей, — он посмотрел вокруг. — Ты просто их обманул, как я полагаю. Не знаю. Но если ты сейчас здесь меня не прикончишь, знай, что я сделаю все возможное, чтобы ты лишился всего этого. Я хочу, чтобы все узнали, кто ты на самом деле. Потому ты либо грохнешь меня здесь, либо затем я лишу тебя всего.       Отец Ники был удивлен не меньше, возможно, больше. Он действительно не знал, что делать, поскольку теперь для него ситуация стала намного сложнее, неоднозначнее. Он даже слегка пожалел, что пришел сюда. Ведь Ника все равно бы рано или поздно вернулась домой. И он мог бы действительно получить иск, от которого легко отделался. Но теперь он действительно нарушил множество законов. И на суде его могут даже не оправдать. Даже если Игорь и спал с его дочерью, что теперь уже не столь уверено можно сказать, как пять минут назад, то в этом, к сожалению, нет ничего незаконного. И наиболее логичным вариантом будет убийство. Но что если он и вовсе невинен, а просто отстаивает свою мораль?       Все присутствующие в комнате ошарашено посмотрели друг на друга. Также отец начал терять свой авторитет в глазах окружающих. Остальные, наверное, были не готовы психологически участвовать в убийстве невиновного, впрочем, их социальная связь и поддержка друг друга была на высоком уровне. Дискутировать в данный момент не было сил, необходимо было принять окончательное решение.       Почему Игорь решил предоставить такой выбор мужчине?       Он понимал авторитарный нрав этого разъяренного человека, к тому же ему было интересно, какой выбор в действительности последует. Вдобавок к любопытству: психологическое давление, при котором оппонент теряет часть контроля над ситуацией; улучшение своей позиции относительно психологической стабильности; высмеивание и обесценивание действий оппонента.       Что ощущал Игорь в этот момент?       Естественные эмоции: тревогу, дискомфорт, некоторую несправедливость, подавленный и почти преодоленный страх, искреннее желание отомстить, жалость к оппоненту.       Какие чувства переполняли отца Ники?       Страх потери своего авторитета, желание причинить боль, желание возмездия, желание защитить свою семью, неприязнь, ненависть и отвращение к Игорю и одновременно восхищение его наигранным, как ему казалось, мужеством.       Что подумала окружающая свита отца Ники?       По-разному: кто-то проявил жалость к Игорю и сочувствие, кого-то такое поведение лично оскорбило, кто-то действительно посчитал, что убийство — неплохой вариант, кто-то попросту был ошарашен и не более.       Что случилось с Игорем далее?