Я запрещу тебе дышать.

      — Лиза…       Собственное имя — самое страшное из того, что случается каждый день. В этих четырёх буквах вязнешь как в болоте, не в силах даже выбраться на поверхность. Разве что за краешек цепляешься, выныриваешь, на мгновение вдыхаешь остатки кислорода, а после задыхаешься снова. В тумане этого смертельного кислородного голодания есть он. Он — когда-то самый любимый человек на свете, он — сволочь и самовлюблённый эгоист, он — виновник этой бесконечно медленной гипоксии, что поедает не только главные части головного мозга, но и всё тело. Он — первый охуенный секс под белым вином, он — такое редко встречающееся и неподдельное умение понимать и слушать её желания, он — круассаны в пяти утра перед грёбаной зимней сессией, он — «у нас будут классные дети», он… Он — целая жизнь.       Целая жизнь прямо сейчас. И это то, в чём Неред не нуждается. Да она в принципе не нуждается ни в чём. За последнее время даже пропали желание и силы планировать эти блядские героические прыжки из окон и вскрытие вен в ванной. Озвученные варианты звучат как выход, на который давно удалось решится, вот только подходящего момента днём с огнём попробуй сыщи. Собственный благоверный наедине практически не оставляет, умудряясь в мысль любую вмешиваться, в секундную живую эмоцию что-то своё впихивать. Неудивительно, если скоро будет спать как сторожевой пёс в просторной гостинной, в которую ещё изначально его «хозяйка» заселилась, наотрез отказавшись переходить в спальню и тем более уж спать вместе.       Правда «хозяйка» сама как собака. Скаля зубы, шипя, нарушая границы собственного комфорта, всё-таки позволила к себе притронуться. Иного выхода не было. Почти две недели с немытой головой: полторы в больнице, три дня в новой квартире. Об этом не помнилось, как и обо всём другом, пока кое-кто не напомнил. Этот кое-кто так старательно и вымывал весь запах чёрствых больничных палат с мёртвых волос, выливая на них, кажется, больше половины тюбика мятного шампуня.       Зверь терпеливо держался до того момента, пока чужие руки не коснулись плеч и спины. Смесь страха и неприязни слились в единое гармоничное нутро, заставляя лишь вздрогнуть и сжаться. Эти руки просто убили её, но постарались недостаточно, чтобы избавить от мучений. Этих мучений захотела избежать какая-то машинальная часть черепной коробки; та самая, которая так яро любую боль стремится близко не подпустить.       Дрожащие лапы цепко схватились за ручку душа, потянув на себя. Заебавшее «не трогай меня» вырвалось в сотый раз за всё то время, что случилось провести вдвоём. Он игнорировал, не слышал, не понимал или так старательно делал вид, что не слышит и не понимает. В этом разбираться не хотелось. Преданный пёс, кажется, сам испугался. В ответ на это получил ещё больше нечеловеческой агрессии. Она прекрасно справится сама.       Чай с ромашкой и какие-то таблетки после ванной. Что он ей там пихает? Разве это вообще имеет значения? Она жадно глотает горячий напиток, лишь потому что этого требует организм. Вкусовые рецепторы отключены напрочь. Почти постоянно кормит её с ложки, уговаривает поесть чуть больше, чем третью часть тарелки.       С нежностью касается мокрых растрёпанных волос, хочет расчесать их. А зверю отчего-то кажется, что хищные пальцы конкурента в дикой природе сейчас задушат.       Впрочем, пусть. Так всем будет гораздо легче. Но ничего не происходит. Он ласково заправляет ровные локоны за ушко, собирает волосы с расчески, выбрасывает их…       Желает «спокойной ночи», замирает в дверном проеме, словно ожидая чего-то. Чего? Преданного взгляда, малейшей просьбы или требования остаться? Высокая цена. В такие моменты владелица опустевшего тела усмехается, а после провожает взглядом силуэт, который надоедает за весь день так сильно, как никогда не надоедал. Внимательного и ненастоящего Даньки Кашина слишком много. И весь этот цирк животное с одной уцелевшей лапой после роковой схватки воспринимать всерьёз не хочет.       Аня даже снится. Её черты навеяны фантазией, её громкий плач рожден из человеческого бреда. В такие моменты несуществующий материнский инстинкт бьёт по еле затянувшимся ранам. Зверь просыпается в холодному поту, зверь всё помнит, зверь точно уверен в том, что знает, как потерял детёныша и никогда не сможет простить это заклятому врагу.       Обречённое на горе, неспособное отомстить человекоподобное существо ползёт на кухню, дрожащими руками вытягивает сигарету из пачки и поджигает её. Легче? Самую малость. В первую такую ночь табак, казалось, мог порвать связки.       Кашин курит ужасные сигареты. Не с чем сгорбившемуся в одной толстовке силуэту сравнить, но и этот же силуэт делает странное умозаключение: табак бывает лучше.       Не доходило дело до курения никогда. Но недаром говорят, что всему свое время. Вот оно и пришло.       Кашин появляется в коридоре сонный и ни капли не понимающий. Стоит около кухонной двери и ничего сказать не может, даже если и хочет. А она нагло перекидывает ногу на ногу и указывает на стул горящим кончиком заветного спасения от чего-то, слабо похожего на нервный срыв. Сигареты? Женщинам вредно? Да ладно. Вряд ли поможет, вряд ли сделает хуже. Можно выкуривать из пачки сколько угодно.       Странно, но он просто молча садится на расстоянии выстрела. Какое оно это расстояние? Маленькое. Постаревшей на два десятка лет за буквально месяц кажется, что оно недозволенно близкое. Становится меньше на одну сигарету. Он теперь тоже курит. Курит, как всегда курил, как тогда, когда закатывал пьяные скандалы, как тогда, когда решил, что хорошая идея оставлять шрамы в виде ожогов на запястьях.       Делает затяжки, и повышает напряжение на кухне напряжённым молчанием. Говорит в последнее время и правда мало. Хотя обычно его тяжело заткнуть.       — Всегда теперь будешь ненавидеть меня, да?       — Да.       Лиза не думает даже, как отвечать на этот вопрос. Честность в их компании стала третьей, а обману здесь давно делать нечего. Сигарета случайно сгибается под давлением ослабевших пальцев, но она относится к этому слишком равнодушно. Без проблем можно достать новую и просидеть здесь хоть до самого утра, пока основатель этой бессмысленной системы не начнет прокручивать её заново. Еда, таблетки, зимний воздух из приоткрытой форточки, ненависть…       Ведь он слышал об этой ненависти ещё тогда, когда она ползала на коленях за гаражами, пытаясь подобрать нужное положение, но не для себя, а для него, чтобы он тут же не убил её на месте. А потом ловко прогибалась под тот темп, который выбирал он, разложив её как последнюю блядь на заднем сидении машины. Может быть, после этой ночи, без какой-либо защиты, случилось то, что оказалось для Кашина непосильным грузом. А может быть потом, когда не получилось грамотно составить график употребления противозачаточных и следовать ему. Ведь вместе с таблетками закрепилось и решение забыть о существовании презервативов с постоянным аргументом о «не тех ощущениях».       Да, она ненавидит его. Ненавидит за каждый удар, болезненный крик и за каждую бутылку водки. Ненавидит за кольцо, за «Аню» и за те разбитые губы двадцать девятого декабря.       — Я не падала сама, — рот кривится в неестественной улыбке. Как же хорошо Неред всё помнит. — Это сделал ты. Ты убил нашу дочь. Что ты хочешь после этого? Любви? Уважения? Чего другого, кроме ненависти, блять?       Она живая. Она плачет. Впервые за две недели плачет. Да так по-настоящему, что сама радуется этой эмоции, чувствуя, что от боли вместо пустоты внутри становится легче.       — Ты убил всё, что у нас было. И пусть бы она росла в той квартире, пусть бы ты вообще никогда не проводил с ней времени, пусть бы я по-прежнему собирала собственные волосы по квартире и замазывала каждый синяк. Пусть. Мне уже не оставалось ничего другого. Но почему Аня? В чём была виновата она? Я тебя ненавижу. И всегда буду ненавидеть, блять.       Жадно вытирает слёзы, а они льются ещё и ещё. Смотрит в его глаза и пытается разглядеть в них хоть что-то человеческое, если таковое осталось. Нет, она не то, что не видит, а не хочет рассматривать. Тошно, противно. Он привстает осторожно и почти заключает в объятия. Для Лизы это как в тумане.       Она вздрагивает и в каком-то непонятном положении выставляет руки вперёд.       — Не трогай меня. Никогда. Что тебе непонятного в этих словах?       Даже сигарету не собирался убирать, чтобы обнять. Это пугает, это заставляет животное оскалить зубы и начать защищаться. Враг никнет, вбивает бычок в пепельницу и почти что шепчет:       — Я завтра отвезу тебя к матери.       Отлично. Он уходит, она поджигает ещё одну сигарету. Теперь понимает, почему Кашина всегда так тянет покурить. Ведь и правда легче.

✕ ✕ ✕

      — Лиза, сядь и отдохни!       Мама ругается, стоя на пороге их комнаты и не решаясь переступать на влажную часть пола. Та, для которой звучит эта фраза, лишь тряпку отжимает, вешает её на край ведра из-под краски, и наконец осматривается вокруг. Пол стал гораздо чище, пускай его и пришлось отмывать практически голыми руками. В комнате теперь пахнет моющим средством с лимоном и хлоркой, и этот запах делает Неред легче.       Она осторожно идёт по сырому полу, стараясь сделать как можно меньше шагов по комнате, чтобы собственные труды не оказались напрасными. Ведро с несколькими литрами воды нести как-то тяжело. Лиза неровно дышит от усталости, пришедшей слишком уж быстро, оставляет «орудие труда с жидкостью» у стены в коридоре и следует за мамой на общую кухню.       — Может, ты всё-таки поешь, Лиз.       — Нет, мам, спасибо, я не хочу.       Исхудавшая и такая на себя непохожая Неред ставит чугунный чайник на газовую плиту, осторожно чиркает спичку о коробок, зажигает конфорку и пытается благодарно улыбнуться постоянно волнующейся женщине.       — Я на две минуты на улицу.       Удивительно юрко Лиза успевает дойти до поломанного порожка кухни, прежде чем её как гром поражает вопрос, услышать который не должно быть странно:       — Покурить?       — Да, покурить, — замирает на месте, стоит к маме спиной и не знает, отчего ей больше стыдно: от того, что не может этого скрыть или от того, что не в силах не выкуривать по пачке в день. Вчера получилось полторы.       — Лиз, послушай, ведь тебе от этого и нелегче совсем.       — Легче, мам. Мне от этого легче.       Правда? Неред сама не знает. Она ищет то, что может её отвлечь и находит в пачках, на которых иногда написано «угроза выкидыша». Смешно.       Однако ещё и поражает то, что мама не ругается, а вопрос, заданный ей, звучит непозволительно равнодушно.       — Может быть, Вам стоит поговорить с Даней ещё раз?       — А, может быть, тебе не стоит лезть в мою жизнь?       Бедная девочка не узнает саму себя. Срывается. Срывается на близкого ей человека, срывается в сторону лестницы, дабы спуститься и наконец покурить. И пускай. Она делает то, что хочет. Никто не может ничего решать за неё. Слишком много мама итак решала, из раза в раза отпихивая любимую дочь Кашину. Теперь пусть не лезет.       Послушала бы Лиза себя год назад, когда после очередного скандала он завалился в общежитие, всего этого бы даже не случилось. Она слабохарактерная. Сколько можно себя обманывать и винить всех вокруг? Бесит.       На улице начало февраля, на Неред тонкая куртка. Много ли вещей она смогла захватить, когда ей не нужно было ничего, кроме одного: избавиться от постоянного контроля и уже совсем чужих глаз? После разговора с мамой желание покурить как-то отпало само собой. Только простояв на улице несколько минут, Лиза осознаёт, что крупными хлопьями на её куртку оседает снег. Она смотрит по сторонам, нехотя зажигает сигарету и видит сквозь дым, как за руку с мамой идёт девочка пяти лет.       Аня могла быть такой же. Такой же спокойной, любопытной и жизнерадостной. Может быть, и совсем другой. Неугомонной как некоторые дети, которым не нужны рассказы взрослых, они узнают всё сами; они с мечтами стать президентами, актёрами или и теми, и теми сразу. Может быть, она была бы тихой и скромной, а потом стала бы неразлучна с книгами. Не важно, какой бы она выросла. Лиза сделала бы всё, чтобы Анечка выросла счастливой.       Частица «бы» безжалостно рушит все живое.       «Сделала бы всё» — это Лиза Неред, похоронившая свою дочь и себя двадцать девятого декабря.       Почему она не умерла в тот день?       Лиза возвращается на кухню и разогревает чайник снова. Мамы уже нет на кухне, вместо неё соседка. Так даже лучше. Никто не будет выносить мозг в очередной раз. Дверной звонок звучит слишком тихо, но на его звук подрывается каждая из находящихся на кухне.       — Сидите. Я открою.       Неред лениво доходит до двери через коридор, неторопливо открывает её и хочет уже отойти, потому что знает, что это кто-то из своих, но к соседям. Уйти далеко не успевает, застывает на пороге, а когда осознаёт, что происходит, то бросается в родные объятия. Как же его не хватало…       Миша.

✕ ✕ ✕