Я запрещу тебе дышать.

      — Кашин, просыпайся, блять!       Очень знакомый, но в тот же такой отчуждённый голос так и пробирается в ватную голову, в ответ на его присутствие тело выдаёт живые импульсы, ощущая неприятные касания. Последовательно за этим возникает желание избавиться от чьей-то навязчивости, дабы обратно погрузиться в сон. Для этого приходится открыть глаза, осмотреться по сторонам, но осознать только один факт: источником дискомфорта был Тушенцов. Страстное влечение заснуть обратно забирает своё практически сразу, но остановлено оказывается уже всерьёз сильным толчком.       — Ты просто в край ёбнулся!       Слишком резко получается приподняться и теперь осознать немного больше, чем при первой попытке. Это квартира Даши и Юлика, их спальня, рядом лежит брюнетка в одном нижнем белье (как удачно, что хотя бы в нём), а Рус просто удачно пришёлся на ситуацию и кажется прямо сейчас пытается спасти горько-сложившиеся обстоятельства.       Сколько вчера они выпили? Новый год же, в конце концов. Сколько народу вчера было? Среди них точно затерялась особа, что никак не реагирует на то, что Данила стремительно разрушает собственное объятие, убрав руку с хрупкого плеча, и буквально скидывает с себя её обнажённую ногу. Как это чудо зовут-то хоть? Не помнит. Да и было ли у них что-то вообще? Ещё тяжелее залегло в памяти, чем ёбаное имя.       — Собирайся, — Руслан просто вещи с другого конца комнаты швыряет, пока рыжеволосого так и не покидает ощущение, что вся его черепушка вот-вот вытечет. — Ты охуевший просто. Не мог эту шлюху домой притащить? Про Лизу, блять, я даже говорить не хочу.       Тушенцов всегда был слишком понимающим, принимая целиком и полностью тот вид, в каком восставал и восстаёт этот «дьявол». Они не были слишком близкими друзьями, но и совсем уж знакомыми — что-то между. Именно это «что-то между» так и берегло на протяжении многих лет того, кто грешил всем, чем только возможно: от наркоты до вот таких вот одноразовых дам, о наличии которых друг прекрасно знал и во время отношений с Неред, но сейчас колол именно на то, что собственная девушка лежит в больнице и пытается оправиться после пережитого. У Кашина под влиянием этой «едкой колкости» внутри ничего не содрогается, не проявляется должных мурашек от того, что он творит. Разве только не хочется опорочить свою репутацию перед Онешко с Зарыковской, которые, вероятнее всего, расположились на диване во второй комнате.       — У нас, может быть, и не было нихуя. — более-менее проснувшись шипит Даня, а замолкает впопад в тот момент, когда Юлик появляется в дверном проёме, где и сталкивается со стоящим Русланом. Кашину везёт только в том плане, что он успевает одеться и сидит на краю кровати.       — Вы чё тут делаете?       Такой вопрос даже бы не вставал, если бы не всё та же девушка, которую по-хорошему надо было выкинуть раньше всех. Иронично, но в голове у Дани совсем нет отмазок. Как-то всё неудачно складывается, да так, что наряду с похмельем стучит в виски.       — Эта со мной, — слишком правдоподобно и даже как-то равнодушно указывает в сторону кровати глазами Рус. — А Даня на полу спал.       Странно, но у Онешко и не возникает никаких сомнений (логично, Тушенцов ведь холостой; классно провести время в таком ключе для него — не проблема). Тот уходит, очевидно, на кухню перекурить, пока Даня спешит собрать все оставшиеся вещи: от сигарет до телефона. Когда уже собирается покидать комнату, то перекидывается последними словами с тем человеком, который действительно помог, оберегая от неразрешимых вопросов, а впоследствии и серьёзной проблемы.       — Спасибо, брат, буду должен. — из уст срывается практически шёпот, как знак-свидетель того, что разговор остался исключительно между обоими.       — В последний раз спасаю твою рыжую морду. Не умеешь себя контролировать — не бухай ты в таких компаниях. И всё-таки Лиза…       — А вот это тебя уже ебать не должно. — сгустившаяся пеплом реплика, однако самая подходящая, чтобы донести Тушенцову самую главную мысль: это уже не его дело, не его выбор и не его жизнь (к слову, его однообразная скучная жизнь). Да и в конце концов… Сколько в этом «мальчике с непорочно чистыми принципами» на самом деле правильности? Даня уверен, что не столько, сколько может показаться на первый взгляд.       Они прощаются столкновениями плеч, но этого, кажется недостаточно, чтобы загладить ненадлежащее поведение перед человеком, который практически только что спас собственную репутацию.

✕ ✕ ✕

      Светофор раздражает своей ограниченной палитрой. Пешеходов, спешащих перейти дорогу, хочется сбить. А белый-белый снег порождает какую-то переполненную одушевлённостью ненависть. Кашин слушает внимательно, Кашин слишком терпелив к той женщине, что уже временем доказано, проявляет куда больше доверия к мужчине собственной дочери, чем к ней самой. Лариса Ивановна, кажется, не упускает ни малейшей детали, обеспокоенно пересказывая ту самую истерику Лизы, пока они находятся с Даней в пути на другой конец города: от больницы до надоевшей улицы с бараками.       Кашин только успевает разочаровываться по ходу разговора в той, в которой когда-то видел высочайшую непорочность, невольно ощущает какую-то агрессию с оглушительной скоростью и никак не проявляет её, лишь выдавая только одну наигранную эмоцию, напоминающую лёгкий шок. Ему на автомате уже хочется закатить скандал, объяснить, какая всё это большая ошибка, но в ближайшее время так точно делать нельзя.       — Да и потом, я ума не приложу, откуда у неё такие ожоги на руках. Она говорит, что это тоже ты во время ваших ссор.       Давай, Кашин. Придумывай оправдания. Как хорошо и складно у тебя это получается. Только не ври себе. Классная ведь привычка затыкать подобными способами или наоборот заставлять говорить. Используя те самые методы, ты уже смог узнать, насколько близок ей тот чувак, с которым она мило смеялась, стоя у здания института. Таким образом ты добился от Неред согласия на то, что Онешко в край конченный, и в одну из ночей на какой-то там тусовке он и правда умудрился перейти определённые границы.       Лиза слишком много выдала и было бы глупо полагать, что она могла постоянно скрывать всё происходящее между ними. Хоть и не должна была выносить всё это дальше пределов их квартиры, хоть и сама знает, за что ей теперь замаливать грехи… Однако теперь поздно кидаться в крайности «как было бы, если бы…». Всё происходит в настоящее время, и у Дани не слишком много времени, чтобы придумать, что ответить. Промолчать и загладить — невозможный вариант, но на уме никак не крутится даже самое очевидное. Раздражает. Бесит. Что-то напоминает совсем отдалённо. Кашин резко тормозит на перекрёстке, выходя из транса собственных мыслей, сам испугавшись тому, что пропустил взглядом выезжающую машину.       — Задумался, извините, — за тот короткий промежуток, вновь всматриваясь в старые магазинчики, проходящие силуэты и замечая напряженность окружающей обстановки, Данила всё-таки придумывает довольно не плохую идею. Он не знает, как лучше преподнести её, выдать за самую правдивую, но с точностью уверен: всё пройдёт. — Понимаете, мы ссоримся-то мало. Я просто сам заметил, что Лиза изменилась за последний год. Закатывает истерики, постоянно чем-то недовольна. Потом начала с собой что-то делать: то руки изрежет, то ожогов наделает, всё синяки какие-то. Мы и к психологу ходили, и терапию Лиза прошла. Врач сказал, что это пройдёт, если пропить курс антидепрессантов. Мы начали, а вот закончить ещё не успели… И потом эта истерика… Она правда может нести какой-то бред. Это нормально на фоне стресса. Что она ещё Вам там наговорила?       — Про то, что ты выпиваешь часто якобы. Это так сильно влияет и…       — Нет, Лариса Ивановна, — в переднем зеркале, подобно нечёткой картине мелькает совсем безобидная недолгая улыбка Кашина, который столь резко перебивает собеседницу. В той улыбке таится на самом деле ни удивление, а иначе восхищение молодого человека тем, что он всё равно переиграет этот раунд, перетянув канат в свою сторону. — Вы сами подумаете: мне это когда? Да, мы часто встречаемся с друзьями, отдыхаем, выпиваем. Но Вы же сами слышали, что минут пятнадцать назад я разговаривал по работе. Дёргают постоянно, — Даня лишь чётче и чётче продумывает то, что хочет и будет говорить, так и не дав вставить женщине слова, так и не оставляя для неё даже размытых сомнений. — Нам так тяжело сейчас. Мы потеряли ребёнка, которого так хотели и планировали. Конечно, Лизе хорошо бы пожить у Вас, но со мной ей просто будет легче пока. Сейчас ей просто страшно за нас… И то, что случилось — большой стресс, вот и наговорила Вам всякого… Но я уже всё придумал, снял новую квартиру, чтобы ничего не напоминало. Будем восстанавливать здоровье, а потом я надеюсь на то, что… У нас получится заново.

✕ ✕ ✕

      Лиза сливается в стены, в подъезд и лестничную клетку от одного неудобного, даже едва ощутимого движения. То, как она падает, буквально скатывается с каждой ступеньки почти что не волнует. Вот только что-то отдаёт в сердце, когда уже тело буквально ни подаёт и малейшего признака жизни. В утреннем кофе растворяется ненависть и в вечернем чае разрушается сила, уступая место слабости. Она не реагирует также истерично на эти быстротечные, резкие удары по щекам; не вздрагивает от касания рук самого близкого; не воспринимает голос, что должен был давно приесться.       — Сука, Неред… — его пальцы отчаянно находят пульс на шее, одновременно и подмечая слишком сбивчивое дыхание. Вся безвыходность ситуации усугубляется, когда одним неловким движением пальцы зацепляют кровь, и та становится заметна на краях худи и спортивных штанах светлого оттенка, что слишком уж идеально подошли под обстоятельства. Даня словно впервые осознает, что творит, непривычно мнётся, нервничает, никак не понимая, что же делать.       Глаза бегают по телу. Глаза никак не могут сосредоточиться на чём-то одном. Глаза — страшная правда. Свет в подъезде освещает плохо, мутнит сознание, но машинально толкает вперёд, дабы действовать дальше. У неё на висках и щеках слегка разодранная кожа. У неё и правда сильно разбиты от гулких ударов губы. Определённо перебор, всё-таки надо рассчитывать собственные силы. Глупая надежда на то, что только этим и обойдётся, гаснет на автомате, а ладони и собственная одежда всё же вязнут в крови, когда Кашин с осторожностью поднимает тело на руки.       На заднем сиденье Лизу устроить неудобно, но нужно. Эти идиотские попытки сделать что-то лучше едва пробуждают её. Она буквально стонет от боли, неестественно для себя плачет, даже пытается двигаться, но так и остаётся почти что без сознания. Дане же это всё что-то очень хорошо напоминает, но тот почти и не лезет куда-то в прошлое, но мыслит максимально чётко, стремясь освободить разум из тумана. В квартире хватает свой и её паспорт, собственный телефон, деньги. Знает, что придётся решать какую-то дурацкую проблему, и это однозначно.       За рулём постоянно оглядывается, стремится свободной рукой как-либо растормошить ли, потревожить Неред, что необъяснимым образом сама складывается в клубочек и снова перестаёт реагировать не больше, чем непонятным стоном. Сам же масштаба случившегося не до конца понимает, хоть и верит, что всё контролирует. Параллельно с резкими касаниями громко звучит «Лиза», но ничем не помогает отнюдь, вызывает смешанные чувства разве что только у самого.       Словно балки на крыше в пожаре падают на голову дальнейшие события. Обеспокоенный вопрос дежурных медсестёр: «как же её так?». Машинальный ответ: «упала с лестницы». После силуэт знакомого врача, что спешно проводит осмотр, буквально только приподнимая и спуская элементы одежды (выглядит всё и правда под ужасный случай, видно даже непрофессиональным взглядом), и заключает «ей в операционную, дальше не моя работа». Пару часов сбитого режима в голове под раздражающий звук больничных приборов.       А потом вышедший из операционной хирург в возрасте говорит, что «натерпелась вдоволь, вот только ребёнка спасти не удалось, хотя и был шанс». Мол, слишком уж сильно прошлись многочисленные удары или прилично навредил один огромный. Приносит свои соболезнования, говорит, что с пострадавшей же всё будет хорошо, нужно только время. Рыжеволосый дьявол благодарит и больше ничего. Не бросается в крайности, как в фильмах, не впихивает бесконечные вопросы «как так?», лишь выдыхает. Ничего стабильного. Всё как обычно. Всё ебано.       Если бы предугадать исход, если бы знать, как всё выйдет. Проще было бы разбить лицо и оставить с этим со всем сидеть дома. И Дане не стыдно, не страшно и не тяжело, как тому положено. Он договаривается об отдельной палате, выясняет часы, доступные к посещению и наконец беспомощно хватается за почти два часа ночи в машине, срываясь на захлебнувшиеся в ночном мраке ночные фонари.       Себя не обманешь. Руки предательски ударяют по рулю уже во дворе. Вся суть ситуации бьёт в голову в сотни раз хуже, чем дым от сотой сигареты за вечер. Беспорядок, везде: от квартиры до собственного понимания на счёт того, что делать дальше. Минус одна тянущая проблема, но к ней плюсом ещё не проявившаяся другая. Залить всю язвенность алкоголем — слишком трудно, лечь спать — ещё сложнее. Он словно ищет в «их с Лизой» стенах что-то, оказавшись в квартире. Пытается пожалеть себя, ведь не повезло здесь, кажется, только ему.       Хищный, но пустой взгляд припадает к кольцу, так и оставшемуся отшвырянным на столе. Всё равно ведь она выйдет за него, всё равно ведь всегда будет около него, с ним, рядом. Они не зря столько пробыли вместе, так же, как и не зря у них практически родилась дочь. Такой замученный Даня сквозь оборванные мысли замечает её телефон, пароль от которого запомнил буквально с первого раза, и тут же хватается за гаджет, как за спасательный круг собственных промахов и ошибок. Так и неосознанно хочется зацепиться за что-то, но в сообщениях, в звонках и где-либо ничего цепкого нет. Так и собирается невольно в единое целое то слишком частое и выгоревшее: «удаляешь, ты всё от меня, блядь, удаляешь».       Наверняка, у Неред сотни промахов за душой, получила за всё совершенно по праву. Не хотела жить нормально, пусть теперь поглощает результат. Пусть осознаёт, что она натворила. Пусть понимает, что во всём этом, в их сломанной совместной жизни виновата только она и никто иной. Пусть принимает правила его игры.

✕ ✕ ✕

      Правила его игры как козни против нечистого врага наставляет. Никого, кроме матери, не подпускает к Неред за те две с половиной недели, что ей суждено провести в больнице. Никому позвонить даже не даёт. Всё ещё твердит о невинности, божится о том, что убивается сам, чуть ли не на колени падает, а ответно в его девочке ничего не просыпается. Даже не плачет, не кричит, не задаёт никаких вопросов, не просит уйти, но и к себе приблизиться не позволяет. Все врачи до единого твердят, что это абсолютная норма. Тяжелая физическая и моральная травма оставляет неизгладимый след.       Кашин так не хочет. Кашин её забирает при первой возможности, наплевав на рекомендации врачей подождать хотя бы недельку. Он как наизнанку перед ней, как в раскаянье, а она с дрожащими руками худи переодевает, даже не поворачивается к нему. Не просит не увозить её, не уверяет о том, что ей лучше у матери, что она хочет быть там. Как будто бы принимает неизбежную истину или просто бессильна для сопротивления.       Её заносит в сторону перед лестничным проёмом здания больницы, Даня резко кладёт руки на хрупкие плечи, предлагает донести на руках до машины, но Лиза всё в одно только мгновенье обрывает громко сказанной фразой: «Не трогай меня». Слишком сильно дрожит, как будто и не восстановилась совсем, но уверенно ступает дальше, словно ничего не произошло.       У измученной подкашиваются ноги, но с высоко поднятой головой та всё же добирается до салона машины и словно напрочь отключается. Бедный испугавшийся мальчик так и тормошит разговорами, так и говорит по делу и без. Но ничего не пробуждает в ней, ничего из произнесённого не расставляет всё по своим местам. Слова о любви мимо пролетают, слова о будущем сливаются с горьким настоящим, слова о быте, друзьях, матери… Ничего не действует. Всё наполнено сгустившейся пустотой, омрачено блеклыми красками. И Дане самому впервые странно и страшно наблюдать за тем, что происходит. Это не она.       Он не узнаёт её, но обманывает и утешает себя тем, что это всё временно и очень скоро всё стабилизируется, будет как раньше. Кашин только ведь в этой гнилой стабильности нуждается. Снова только себе и всем вокруг противоречит.        Несвойственно глазами впивается в её спину, когда она стоит в новой съемной квартире. Единственное обещание матери Неред, которое было в полной мере исполнено. Вот только не безразлично ли самой Лизе куда её привезут и где оставят?       Квартира ещё больше и просторнее прошлой. В убитом состоянии замученной не составляет труда разглядеть издёвку и в этом, но предпочесть на замену претензии теперь ставшее привычным молчание. Допустим, она ему об этом скажет, пускай даже не исказив главный смысл, но ведь он не поймёт. Он не услышит. Это уже не он. И к чёрту тогда разговаривать вообще?       На кухне открыт балкон — его любимая привычка, которая прямо сейчас под спину и в душу неприятным холодком отдаёт. Всегда окна и двери балконов открывает нараспашку, аргументируя тем, что жарко. Сейчас это смущает больше всего того, что могло бы смущать. И именно об этом девушка видит смысл сказать.       — Закрой балкон, пожалуйста, — она будто своим же голосом давиться, чьи-то руки так и держат за горло, так и душат. Устаёт смотреть на квартиру после банального стояния на переходе от коридора к кухне. Зачем смотреть? Всё и так понятно. Наконец, пересилив себя, Лиза поворачивается к бесу рыжеволосому и слишком смело заглядывает в когда-то породнившиеся глаза. Почему он так искренне смотрит? Почему ничего хорошего, кроме этого взгляда, в нём нет? О чём с ним говорить? Как с ним жить, в конце-то концов? Чего он вообще хочет? На что надеется после всего того, что было? Без зазрений совести хочется его убить. Прямо сейчас. Блять, как же тошно. — Можно я пройду?       Равнодушно. Да так, что кто-то один точно мучаться должен. Неред всё равно, а с Кашина и считывать нечего. Он подобно убитому шаг назад делает, пропуская ту, за чьей спиной стоял минуты три, терпеливо ожидая хотя бы малейшей реакции. А реакции-то и нет никакой, короткая обжигающая просьба и силуэт, что быстро находит гостиную и ложиться на диван. Нет, это не она. Да и он однозначно не он.       Это не они.

✕ ✕ ✕