The Heartbeat

Впервые я увидела его по телевизору, на одном концерт-шоу. Его объявили как «EDP», он разогревал публику. Тогда я понятия не имела, что этот мальчишка превратится в идола для поколения молоденьких девушек, а то и парней. Он стал появляться на крупных мероприятиях, в V.I.P. зонах блистательных клубов, был особым гостем на вечеринках. Первый его альбом появился на прилавках в музыкальных магазинах, и первую партию копий дисков распродали с такой скоростью, что я не успела даже взглянуть на обложку. Его рекламировали целыми магазинами, различными канцтоварами и даже собственной маркой одежды. Одногруппники постили свои фотографии, прикрепляя к ним очередной трек EDPая. Весь мир буквально погрузился с головой в его затягивающие, безбашенные, режущие слух треки. И я тоже совсем не отличалась от других – я наслаждалась этим, фанатела от Сильвера, обсуждала с подругами его новую укладку, его новый образ на фотосъемках. И мы визжали всей группой, когда попали на его собственный, первый сольный концерт в столице. Мы прыгали, тянули к нему руки, когда он проходил по сцене. Танцевали, выкрикивали его имя. У меня брызнули слезы, когда он попрощался и покинул сцену. Автограф я так и не успела взять. Он гастролировал по свету, срывал голос и смеялся как ненормальный, когда публика кричала его имя. Сильвер был на пике популярности, когда вдруг все резко оборвалось… «EDP заявляет об окончании карьеры». Новостная лента не давала мне покоя, одни лишь догадки и какие-то скандальные предположения заполнили буквально все новостные веб-сайты. Фанаты не находили себе места, а после стали гневаться в комментариях под очередными постами про Сильвера. - Все это ради хайпа, - говорили одни. - У него проблемы в семье! – орали другие - У него муза пропала, - заканчивали последние. Я не была ни на одной из этих сторон, а думала только о том, что случилось что-то серьезное. Он залег на дно на длинные, мучительные три года. Ни одного интервью, ни одной фотографии в соцсети, ни одной публикации в блоге, ни одного нового трека…

***

Копии моего первого альбома разошлись очень быстро, чем я предполагал. Как и у всех, у меня было лишь одно на уме – популярность, деньги, фанаты. Быть кем-то, кого так любят, даже боготворят. Все пошло еще лучше, когда отец предложил рекламировать меня за пределами музыкальной индустрии, например: марка одежды. Так появились сначала футболки, после неоновые кроссовки с логотипом EDP, у нас была своя линия одежды, после мелкая канцелярия, а еще позже – именные гитары с ударными инструментами. Мой промоутер не успевал отвечать на звонки и предложения, меня хотели все: запихать на самые дорогие вечеринки и банкеты, пригласить как особого гостя на концерт, предложили роль в фильме, однако от последнего я отказался. Каждый новый трек был все лучше, каждый новый альбом – все дороже, каждый концерт – все грандиознее. Я помню свое первое сольное «шоу». Сердце намеревалось выскочить из грудной клетки, когда я ступил на сцену, когда провел по пульту управления, когда заиграла музыка буквально из ничего… Я срывал голос, пытаясь словно перекричать собственную музыку, пытался добиться еще более громких возгласов, визжаний моего имени. Девчачий визг перекрикивал даже меня. Я влюбился в это все. В свою популярность, то, как от меня сходили сума, как заголовки новостных лент кричали обо мне, как список популярных и самых запрашиваемых треков ставил мои инициалы на первые места, как я бил рейтинги в самой прослушиваемой музыке. Все это, превратило меня в самовлюбленного, эгоистичного, задирающего нос, самого настоящего актера на публику. Я больше не наслаждался собственными треками, я пытался сделать их громче, вставляя резкие аккорды, которые резали уши, от которых болела голова. Вбивал в мелодию все что попало, что звучало грубо и тяжело, перенервничал, переборщил. И среагировать не успел как отлетел в стену. Я в последний раз увидел сгустки энергии, словно пелена перед глазами. Лицо резало, словно ножом, будто роговицу пропустили сквозь наэлектризованные металлические прутья, а склеру выжигали лазером. Боль отдавалась настолько сильно, что я не слышал собственных криков, не ощущал конечностей, но отчетливо понимал, что хочу умереть. Ко мне приставили охрану, посадили гувернантку в палату. Госпиталь стал как вторым домом, казалось, что я провел здесь половину своей прожитой жизни. Запах медикаментов, постоянные посещения врачей, и повторяющаяся фраза день за днем: «Вы что-нибудь видите?» - Нет, - шептал я каждый раз. Осознание того, что я ослеп навсегда, пришло истошным плачем, раздраженными стонами, мыслями о беспомощности. Потому, что ни за какие деньги – лекарство от слепоты не приобретешь. Все эти бумажки, которые я так обожал недавно – были абсолютно бесполезны, все было просто зря. Вся эта роскошь к которой стремился, оказалась лишь дополнительным бонусом к обычной, нормальной жизни. Я не ценил того, что имел. Сожалеть – уже поздно, мне ничего не осталось, как карать себя за свою жадность, за то, как злоупотребил собственными способностями, выжил из себя больше соков, чем было. Я не до конца чувствовал кончики пальцев, сердце слабо пульсировало, а глаза полностью атрофировались. Я не чувствовал, как моргаю, а может и не моргал вообще. Черт его знает… Не ощущал даже того, как в уголках глаз скапливались слезы. Только когда соленая вода каплями скатывалась прямо в рот, я понимал, что снова не сдерживаюсь и даю волю эмоциям. Мне пихали антибиотики, противные, горькие на вкус таблетки, кормили какими-то смесями, я даже предположить не мог что это. Единственное, что я узнавал на вкус – это кислые яблоки и морковный сок с обычной водой, но думаю, что и туда что-либо подмешали. За всё время – я ни разу не встал с кровати. Ноги иногда просто было тяжело поднять, а встать и пройтись – тем более. После двух недель вливания анестезии в мой организм, снятия гипса с правой руки, - мне надоело постоянно думать о том, что я теперь, реальный инвалид. Попросил передать отцу, чтобы принесли планшет, на что гувернантка, как я услышал, тихо посмеялась. Ее тут же уволили, как только об этом я сообщил отцу. Наняли другую. Планшет тоже принесли – я просил читать мне все новости, то, что происходило в мире, в столице, а после и вообще что писали обо мне. Журналисты наплели чепуху про творческий кризис, про семью, про новую девушку. Я устало вздохнул. - Ну и пусть, главное вам не доставляют проблем здесь, - произнесла женщина, а я лишь согласился. Пускай плетут, пусть еще обо мне говорят, пока я не ушел на дно рейтингов. Я оставался в лидирующих позициях, в первой десятке. Меня все еще любят? Последний год, музыка действительно была отвратительной. Сейчас, хочется заявить на авторские права и удалить все копии ужасных треков из мировой паутины. Я попросил закрыть блоги, соц. Сети, какой-либо доступ к моим страницам. И сказал, включить аудиокниги. Сейчас, это было мое единственное развлечение… Понятия не имею, как меня встретила дома прислуга, как смотрела и что шептала, - я не слышал. Отец самостоятельно провел меня от больницы до самой лестницы на второй этаж нашего дома, а после в мою комнату - воспоминания ударили в голову. Неделю мы общались с ним по душам, он целовал меня в лоб и грустно смеялся. Я спрашивал, как обстоят дела с его торговой компанией, как он себя чувствует, на что он как-то скулежом отвечал: «Сердце кровью обливается, когда я каждый раз осознаю, что сыну чертовски плохо». Я перестал себя жалеть с того дня. Сам виноват – сам и принимаю наказание. У всего и каждого есть рамки, предел, за которые нельзя выходить, перегибать палку, что собственно я и сделал. Ослепленный богатством и популярностью, я совсем забыл о том, что кормлю фанатов тем еще дерьмом. Попытка создать что-то новое, необычно красивое, но в тоже время таким легким способом – напихав всего и сразу, - привела к роковой ошибке. Я просыпался поздно, как сообщали мне. Чувствовал, как солнце греет кожу. Тепло. Слышал за окном проезжую часть, газонокосилку и какие-то разговоры. Вставал, на ощупь, полагаясь на собственную память, где и что, шел в ванную, попутно задевая какие-то вещи. Они падали, некоторые приглушенно, наверное, полотенце или что-то в этом роде, а некоторые – разбивались с треском. Черт побери. Пока я умывался, принимал душ, слышал, как в комнате уже прибирались, пылесосили. Руками, нащупывал сначала настенную плитку, после кран, пальцами проверял температуру. Переходил от крана к переключателю. Вода полилась сверху, заставляя чуть вздрогнуть. Я долго не мог понять, где шампунь, где гель, или же кондиционер для меха или иголок. Открывал по очереди, выливал, нюхал. Кондиционер я сразу узнал, потому что он не хотел никак мылиться, - поставил его на верхнюю полку, или по крайней мере так думал, что поставил. В итоге так и не понял, что вылил себе на голову, но пахло приятно, да пены было много. Много труда составляло поставить обратно щетку с зубной пастой в стаканчик, я не попадал с первого раза и жутко бесился. Вылезал из душа осторожно, держась одной рукой за гладкую поверхность раковины, второй – за стенку. Полотенце уже приготовили – я нащупал его как только хотел открыть дверь. Я слышал, как застилали постель, взбивали подушки. Попытался вспомнить, где находится шкаф с одеждой. - Вы так исхудали, - вдруг проговорила горничная. Я ощупал себя, свой впалый живот. Провел ладонью выше, по выпирающим ребрам, руки были тонкие, что запястья, что предплечья. Мех чуть жестковатый. Иглы сзади отросли, надо срочно подстричься. Попросил провести меня к шкафу, помочь с одеждой. Горничная пошарилась в шкафу, положила мне на руки хлопковую футболку, мягкие, с теплой, меховой отделкой штаны с затяжкой, на ощупь – обычная резинка. Я поблагодарил ее и попросил выйти. До сих пор не могу смириться с полной потерей зрения. Сейчас, я даже не знаю, правильно ли надеваю футболку, а какого она цвета? Не глупо ли я выгляжу? В любом случае – я дома, здесь надо мной посмеяться может только отец. Я дёргаю вырез футболки, тяну ладонь за спину – вроде правильно надел, не перепутал. Резинка трусов почему-то давила, как и штанов тоже. Как же это раздражает. Я прошел вперед, врезался в собственную кровать. Нагнулся – пощупал каждую вещь рядом, держась за стенку добрался до двери. Вышел в холл. По ногам тут же пробежался холод, кафель сейчас напоминал больше бетон. Я поежился, поджал пальцы на ногах. Взялся за дверной косяк, прикрыл дверь, и все так же, опираясь на стены, прошел к лестнице. Два пролета казались теперь каким-то испытанием. Я поставил не туда ногу – и меня наказало резким толчком. Я в панике схватился за периллы, выдыхая. От страха сел на корточки. Услышал шаги, стук каблуков. - Вам помочь? – голос дворецкого был таким испуганным, что я усмехнулся. - Не - отрицательно помотал головой, - я сам. Он спустился дальше. По любому смотрел мне в след: я чувствовал его взгляд на себе, такой смеющийся! Они все хотели этого! Хотели, чтобы я засунул свое Эго себе же… Надо успокоиться, хватит бросаться на всех подряд, ты сам виноват Сильвер… Я выдохнул, поднялся, пошел дальше, держась на этот раз за лакированные перила. Не помню даже цвет. Когда ты слепой, возникает ощущение того, что ты идешь и ступаешь наугад, полагаясь только на удачу и собственные инстинкты. Я постоянно пытался представить, что все, чтобы я не делал – происходит ночью, будто просто выключен свет в комнате, поэтому я ничего не могу разглядеть. Но это не всегда помогало, например, как сейчас, за столом. Я отказался от глазуньи. Меня воротило от нее сейчас. Однако живот скрутило даже тогда, когда передо мной поставили свежеиспеченные булочки. Мучное в горло не лезло, тем более с начинкой из ягодного повидла и изюмом. Я откусил и тут же отложил в сторону. Услышал, как повариха не довольствуется. Еще чего вздумала, тебе за что платят? Подумал я. - Может, кашу? – предложила она. Вся та пища, которая была до этого – тяжелая, однако ее предложение, даже обрадовало меня. В больнице только и кормили меня смесями, как младенца, значит и каша полезет нормально. - Не пойми неправильно, ты круто готовишь, просто реально не лезет, - надо же как-то извиниться за «прихоть» организма. - Сожалею вам, - тихонько сказала она. Перестаньте жалеть меня, сам виноват… Я привык к новой «жизни» только через чертовы полгода, когда смог подбирать, по крайней мере, домашнюю одежду. Научился различать ткань: джинс, бархат, хлопок, шерсть, мог отличить креп-атлас от простого атласа. Казалось, что подушечки пальцев стали моими глазами. Я никогда не испытывал таких приятных ощущений, когда потрогал мягкую игрушку. Старался отличить одну от другой: размером носа, ушами, глазами, плоскими или объёмными, даже формой лапок. После попросил закупить несколько видов кофе с чаем, стал ощущать себя каким-то наркоманом, когда по десять видов и того и другого разложили на столе. Я осторожно обходил стол по несколько раз, помогая руками. Отец говорил, что было забавно наблюдать за мной: я нелепо крутился вокруг баночек с травами и зерном, спрашивал названия и принюхивался. Различать сначала их было очень сложно, я путал одно с другим, иногда называл вид чая – каким-то кофе, с меня смеялись, на что я отвечал: - Это сложно! – с усмешкой. Попытки вернуть зрение я оставил давно, вместо этого решил развивать другие свои чувства. Год назад, я терпеть чай не мог, считая, что это коричневая водичка без вкуса, вместо него попивая очередную газировку, однако сейчас я без него свой вечер представить не могу. Я слушаю аудиокниги, хотя ненавидел читать раньше, а тем более поэзию и литературу в области фантастики и психологии. В основном вечером, потому что заняться особо нечем. В кресле, с пледом и чаем. В кинотеатрах выходили новые фильмы, однако я не мог посмотреть их, просил выискивать те, которые были сняты по книгам, мне включали очередное аудио, и я слушал. Пытаясь представлять картины у себя в голове, все эти спецэффекты, портреты персонажей. Мир внутри меня будто наполнился серым спокойствием, я стал более открытым, однако только для близких. Вместо агрессии и заносчивости появились такие чувства как сострадание, какой-то благодарности и умиротворения. - Не использовал? Боишься? – я слышал, как в комнату кто-то зашел. Отец сидел где-то напротив меня, тихие движения по махровому ковру. Гувернантка? Дворецкий? - Машина ожидает, мистер Саливан, - произнесла она. - Да, пару минут, - его голос чуть дрогнул. Женщина ушла, как будто ее здесь и не было. - Попробуешь его использовать? - Попытаюсь, во всяком случае, - выдохнул я. Телекинез – довольно редкая способность. В нашей семье это передавалось по наследству. Отец ушел через пару минут, заканчивая докучать мне с расспросами о том, как я себя чувствую. Превосходно, только ничего не вижу. Решил начать с завтрашнего утра. Понятия не имею, как все это будет работать, в особенности, когда я не вижу предмета в упор. Придется изрядно поработать мозгами… - Твою мать! – вырвалось у меня, когда я в очередной раз разбил стеклянную банку. Отец вздохнул, прислуга тоже – им же все стекло это убирать, - я не специально. - Все хорошо, продолжай, - я чувствовал, что он улыбнулся. Было сложно, потому что я понятия не имел, сколько я взял за раз предметов, куда я их пытался переставить. Иногда получалось так, что терял контроль над собой и не успевал среагировать, как вдруг - очередной звук бьющегося стекла. - Пожалуй, надо было начать с мягких игрушек, - посмеялся отец, несколько горничных поддержали его хихиканьем. Было неприятно осознавать то, что мои способности пропадали даром. Я мог бы применять их в более полезных ситуациях. Вздох. Иногда под окнами я слышал, как топчутся журналисты, а отец вместе с охраной разгоняли их. Полтора года от меня не слуху, не духу, что уж говорить о моих треках: я спустился вниз по рейтингам. Новости уже не кричали скандальными заголовками обо мне. Мне читали это – и я смеялся. Считаю, что все это – к лучшему. Я сам стал намного лучше. - Пап, - я пытался подцепить ложкой еду, как ощущал на вкус и запах – жареные овощи. Толком и не разберешь где, да что, но было вкусно, - мне кажется, я сижу у тебя на шее, - не кажется. Так и есть…. - Не говори так, - он отвечал с набитым ртом, словно пытаясь быстрее успеть переубедить меня, – с чего ты решил? -« С чего решил?» . Ты это серьезно? - я не знал, какое у меня сейчас выражение лица, наверное, более чем злое, - я даже не знаю, как помочь тебе в бизнесе. - Слушай, ты в свое время столько отгрохал своей музыкой, что даже не смей такое говорить, - я мог бы сказать, что он показал жест «по горло», но я не уверен. Я поправил резинку, затянул потуже хвост из иголок. Молчание повисло между нами. Я не знал, что на это ответить. Тем же вечером, я задумался о том, что хочу вновь заняться музыкой. С такой ситуацией как у меня, было сложно записывать треки, форматировать, делать саму запись, - компьютер для меня был полностью закрыт. Я не вспомню сразу ни одной ноты, что уж говорить о какой-нибудь игре на синтезаторе, словно с повязкой на глазах. Следующим утром, я не успел сообщить отцу о своем решении: он уехал раньше на работу, и я не застал его за завтраком. С раннего утра, решил начать с простого – вокала. Я попытался пропеть слова одной из своих первых песен, однако услышал лишь то, что не попадаю в ноты. Я ощущал, как лицо самопроизвольно скорчилось в недоумении. Я забыл как петь? У меня оборвались связки? Стоит просто распеться. Простые, не замысловатые «До-ре-ми-фа….» прозвучали по комнате, как гром средь ясного неба. Я вновь испугался собственного голоса. Пропел пол дня, не выходя из комнаты: то садился на кровать, то нарезал кривые круги по комнате, распевался головой вниз. Плюнул, бесполезно. Утро следующего дня, да и последующего началось точно так же: с распевания, с песен в душе, однако я знал, что петь при такой высокой влажности, буквально в пару – наоборот вредит связкам. Но даже это меня не остановило. Голос выровнялся, проснулся только после двух недель распевов. Слуги утешали меня, что с каждый разом все лучше, - это заставляло улыбаться. В гостиной стояло большое, насколько помню, белоснежное фортепьяно. В то время, я больше играл на синтезаторе, предпочитая легкие пластмассовые клавиши, ежели тяжелые и твердые. Я шумно уселся, по привычке положил пальцы на клавиши. Понятия не имел, какую нажимаю, какая звучит и что получится, если промахнусь. Руки не хотели вспоминать буквально ничего, не от простых мелодий до собственных композиций. Я зарычал. Чувствовал себя, как в каком-то начальном классе, где дети разбирают основные ноты. Вслух произносил: - До, - нажимал клавишу, - ре, - и снова. И так до тех пор, пока не смог свободно проиграть все десять. Левая рука все еще отставала от правой, иногда путалась, иногда пальцы нажимали не то, или же две клавиши за раз. Звук получился ужасным. Попытался сыграть что-то простое, но в итоге получил какую-то кашу. Распсиховался, ушел обратно наверх, перебирая рукой по перилам. Телекинез давался мне все лучше, я не разбивал буквально ничего, потому что разбивать было нечего: все предметы заменили на какие-то мягкие игрушки и деревянные или картонные, как я понял, коробки. Тренировался уже на заднем дворе коттеджа, комната для меня стала сама как коробка, когда я нечаянно резко кидал в стены что-либо. Прежде, чем что-либо взять под «контроль» телекинеза, я должен был знать что это: я подходил, трогал, ощупывал каждую выемку на предмете, представляя его у себя в голове. Вспоминая, как он выглядит в реальной жизни. Темнота в глазах уже не казалось мраком, напоминала больше холст художника, где я пытался нарисовать что-то, что помню из жизни. Потихоньку привыкал, не обращая на полное отсутствие зрения. Жизнь наладилась еще больше, когда я медленно, не торопясь мог сыграть что-нибудь на фортепьяно. Отец приказал дворецким, подключить мои старые инструменты в одной из больших комнат подвала, где была отделка со звукоизоляцией. Вскоре я пытался разобраться в кнопках на синтезаторе, заставляя себя вспомнить, какой это звук, что за инструмент, какой кнопкой задать ритм барабанов или как начать запись. Конечно, пальцы еще путались, иногда нажимали вообще левые клавиши, но на слух все равно мелодия звучала гармонично. Я совершенно отгородился от внешнего мира на следующий год. Свои старые треки, свой первый альбом, свой первый сольный концерт – все это я слушал, вспоминая. Рука автоматически отбивала привычный ритм. Единственное, что оставалось для меня непреодолимым страхом - это использовать пульт управления с помощью телекинеза. Я долго не решался. Не то чтобы, что в аппаратуре было что-то страшное, но я никак не мог взять себя в руки, когда подходил к пульту управления. Старый вынесли, заменили на новый, более упрощенный. Он был сделан специально под заказ. Я засмеялся, когда узнал, что он еще и на колесиках может ездить. Понятия не имею, как он выглядел. Корпус – металлический, покрыт пластинами, кажется из пластика. Я прошелся рукой по регуляторам и кнопкам, отделению для пластинок. Смешанное чувство страха с радостью. Мне потребовалось больше года, чтобы вновь освоиться в музыке, чтобы вновь ощутить волну мурашек по спине, от шикарных звучаний треков, от сумасшедших, нестандартных звуков, несуществующих в природе, от громких басов и оглушающих резвых нот. Я не вылезал из своей новой студии днями, прислуга меня почти не видела. Я редко выходил на первый этаж, и то поесть. Жизнь как будто вновь обрела яркие краски. Я был виртуозом, играл для себя, не на публику, в одиночестве наслаждался тем, что творил, смеялся так громко, что заглушал музыку в наушниках. Мне было абсолютно наплевать на то, что я ничего не видел, потому что я - чувствовал.