Фантасмагории

      Ханне нравилось, что на нее смотрят украдкой, словно боятся обжечь глаза; нравилось, что нет-нет, но притягиваются к ней, заговаривают мимоходом, приносят выпивку и невзрачные полевые цветы.       Она не любила мужчин, но любила, что они любят ее. С удовольствием — или самодовольствием? — принимала их раболепие, их краснеющие лица и липкие взгляды, поощряла, дразнила, но затем неизменно щелкала по носу. Ядовито насмехалась над их мужскими чувствами, которые наполовину состоят из желания обладать, а наполовину — из желания обладать недоступным. Подумать только! В жизни они были гордецами, каких поискать, фыркали через раз, утверждали свое превосходство над каждой житейской мелочью... однако их гордость начинала таять, как кусок льда под палящим солнцем, стоило ей переступить порог. Все они — не то мужчины, не то дворовые псы — принимались так старательно вилять хвостами, что любой, даже самый незаинтересованный наблюдатель, мог заметить, что она, Ханна, обладает редким очарованием и властью над всяким дворовым псом в округе.       А когда огонь в их глазах начинал тускнеть, выдавая уязвленное самолюбие и досаду, она чувствовала себя так же славно, как после самого славного секса. Это чувство — чувство победы над расчетливым созданием — было несравнимо ни с одним удовольствием, которое позволено испытывать человеку.       Но с ним все было иначе. С ним она проиграла в первый раз — и на всю жизнь, лишившись своего дара, единственного превосходства женщины, который мужчина безоговорочно готов признать.       Она до сих пор помнит его лицо, искаженное ненавистью, желанием испортить ей жизнь раз и навсегда. Это, собственно, он и сделал. — Проклинаю тебя, — цедил он сквозь зубы. — Проклинаю! Не играться тебе больше с чужими чувствами, тварь.       Ханна продолжала смеяться по привычке — до тех пор, пока поверхность кожи не зажгло нестерпимо, как от укуса пчелы, а потом... потом из-под нее начали продираться тугие стебли. Боль была адская. Ханна чувствовала, как лоза расползается внутри нее, прокладывает путь сквозь мягкие ткани и органы. Эвелейн потом говорила, мол, чудо, что не пробила легкое. Ханна в этом чуда никакого не видела — если бы демон хотел, чтобы она умерла сразу, то не утруждался проклятьем. — Твои глаза — больше не озера, — приговаривал демон. — Твои губы — не то, к чему хочется прикасаться. Твоя кожа осквернена сорняком, а если ты попытаешься избавиться от него, он полыхнет огнем и выжжет твои внутренности.       Задыхаясь от его заклинательных речей, Ханна падала навзничь, тряслась, и всхлипывала, пока лоза истязала ее; кровь струилась по рукам и ногам, а еще где-то в брюшине и под ребрами, совсем рядом с сердцем. Становилось холодно. Она почти теряла сознание, но он каждый раз приводил ее в чувство. — Не смей, — шипел мучитель, стискивая ее лицо когтистой лапищей. — Я хочу, чтобы ты чувствовала. — Оставь меня... — Ни за что. — Прекрати, прошу... — Ханна? Ханна, проснись!       Она дергается и приходит в себя. Торжествующее лицо демона исчезает, на его место приходит другое, более знакомое. Лицо Эзареля, озадаченное тем, что он услышал мгновение назад, когда застал ее спящей. Ханна ненавидела себя за привычку разговаривать во сне... как и за привычку дремать на скамейке в саду, впрочем, куда она захаживала каждый день в обеденный перерыв. — Что это было? — спрашивает Эзарель. — Ты говорила... — Наверняка про не-твое-собачье-дело говорила, — грубо отвечает Ханна, разминая пальцами затекшую шею. — Чего надо?       По глазам Эзареля видно было, что он страсть как хочет с ней поругаться. Однако этого почему-то не произошло. Эльф сдержал свой гнев за плотно стиснутыми зубами и молча протянул свой рабочий фрак. — Вот. Пострадал при исполнении. Заштопай, будь добра.       Ханна с кивком принимает фрак и придирчиво рассматривает, оценивая ущерб. На подоле красуется большая прожженная дырка. — Тут мало что можно сделать, — замечает она. — Мне придется обрезать подол. — Как угодно. Главное, чтобы готов был к завтрашнему утру.       Эзарель разворачивается, собираясь уйти, но в последний момент что-то останавливает его. Он с сомнением смотрит на Ханну. — Я знаю, что это не мое дело, — сказал он, наконец. — Да и я, кажется, никогда тебя не спрашивал, но все же... кто это сделал?       Ханна знает, что он говорит про лозу, и касается рукой одного из ее витков, выходящего из правого запятья; тянет на себя, сперва едва-едва, затем сильнее — и вздрагивает, когда рука отдается резкой болью. — Да так, — отвечает она с усмешкой. — Один оскорбленный мужчина.