Лавка из ниоткуда

В лавке с самого утра пахнет благовониями: тлеющие палочки занимают оба подоконника, весь прилавок и даже верхушку шкафа. Создух поначалу бегал туда-сюда, проверял их каждую секунду; а когда в ответ на раздражённое «Чего ты мельтешишь?» признался, что боится пожара, — Пткегдбог разразился громким клокочущим смехом. «Пожара? Ты? Это люди должны его бояться — а ты уже давно не человек, отбрось эти глупости! Что тебе сделает пожар?» И смотрел со снисходительной нежностью, как совсем по-человечески краснеет Создух, забывший и о том, что он не должен краснеть. Удивительно всё-таки устроены люди, как велика в них сила привычки! И даже несколько тысяч лет не могут эту привычку отменить. Глупый-глупый мальчик, зачем ты болтаешься между человеческим и божественным, какое странное удовольствие приносит тебе такая жизнь? Или, чтобы это понять, нужно самому ненадолго стать человеком?.. А он ведь пробовал когда-то, пару-тройку сотен лет назад! Отрастил себе человеческие органы, питался человеческой едой, спал на человеческой кровати, видя человеческие сны — красочные, но ужасно невнятные, а вдобавок — забывающиеся через несколько минут после пробуждения, для чего такие нужны?.. Помнил смутно из тех времён, когда был совсем юным и любопытным богом, что жизнь людей не так сладка, как это кажется со стороны. И лишь ещё раз убедился: нет ничего лучше жизни божественной. Единственное, что было приятным, — когда Создух ложился ухом на его грудь и слушал биение сердца. Но для этого не обязательно быть человеком: стоит пожелать — и Создух хоть целыми днями напролёт будет прижиматься, не отступая ни на шаг. Или вовсе позволит ещё раз вырвать из груди своё собственное сердце — и вот он, неоспоримый плюс бытия богом: никакое вырванное сердце не заставит тебя умереть, хоть по тысяче раз на дню его вырывай. Нет, пожалуй, по тысяче — всё-таки слишком скучно. Будто без этого никаких развлечений нет. Развлечений у Пткегдбога достаточно — и, помимо благовоний, в лавке с самого утра пахнет кофе. Его, конечно, можно было бы достать из ниоткуда, как и любую вещь: могущество бога не знает границ, — но Пткегдбог боится, что тогда не будет желанного эффекта. Как смешно: он, хохотавший над Создухом из-за страха пожара, боится сам — вполне по-человечески, так что аж внизу живота холодеет! Смешно — и понятно: одно дело — дурацкий пожар, совсем другое — так необходимая чужая любовь. А что если ничего не получится? Выпьет человек кофе — и не подумает прозреть, только скажет спасибо за вкусный напиток и уйдёт, так и не поняв, что картонный стакан из-за прилавка ему протянул сам бог?.. Получится, не получится — это можно узнать, лишь попробовав. Пткегдбог, конечно, не абы кто, но предвидеть будущее не дано даже ему. И потому он варит кофе в небольшой серебристой джезве, стараясь соблюсти все нюансы рецепта. Огня, правда, под джезвой нет — но нигде и не написано, что для хорошего кофе нужен настоящий, существующий в человеческом мире огонь. Да и каплю волшебства он собирался добавить вопреки рецепту; будем считать, это — один из её ингредиентов. Создух подглядывает из-за плеча — и почтительно молчит, хотя Пткегдбог и чувствует, как ему хочется дать совет. Всё-таки созидание — это по его части, а Пткегдбогу никогда не приходилось варить для кого-либо кофе. Впрочем, и в лавке на обычной городской улице ему не приходилось обитать: где это видано, чтобы бог жил среди людей, а не в своих божественных чертогах? Не приходил по их просьбе, не прогуливался по собственному желанию, а именно жил, чтобы быть рядом и напоминать о себе. Так что всё однажды бывает в первый раз. — Добавим немного солнечного света, — зловеще шепчет Пткегдбог для наблюдающего Создуха: какой из него зритель, если он не понимает все детали происходящего? — Не сегодняшнего, конечно, а того, каким запомнили его мои глаза несколько тысячелетий назад: пускай кофе отдаёт привкусом тех времён. И без моего клокочущего смеха тут не обойдётся: должны ведь люди вспомнить, какой звук был для них приятнее всего на свете. Небрежным и капельку театральным жестом вытащив из волос перо, Пткегдбог размешивает им кофе. Вот теперь в этой серебристой джезве достаточно волшебства — которое с первым же глотком отравит человека самым страшным ядом, заставит прозреть и преклонить колени перед своим новым — старым — богом. И шанс проверить, получится всё именно так или какой-то из ингредиентов был неверным, предоставляется тут же: к лавке приближается человек, и от него ясно веет намерением войти. — Встретишь нашего гостя? — хищно прищуривается Пткегдбог, обернувшись к Создуху. И поясняет в ответ на удивлённый взгляд: — Ты не выглядишь как тот, кто способен подмешать в кофе страшный яд. А вот я — выгляжу; именно поэтому я его и подмешал, не так ли?.. Человек переступает порог, вздрагивая от перестука деревянных колокольчиков над головой, едва слышно хмыкает, завидев на стене «Оставь надежду, всяк сюда входящий», и проходит в зал. И Создух за прилавком, само воплощение добра и света, улыбается привычной солнечной улыбкой: — Доброго дня. Не желаете кофе в подарок? Вы сегодня наш первый посетитель. Такому никто не откажет, язык попросту не повернётся — и человек, помявшись, смущённо кивает. И когда он получает картонный стаканчик, наполненный ядовитым кофе, Пткегдбог выглядывает из подсобки, забыв, что для наблюдения за людьми ему вовсе не обязательно на них смотреть. Что-то сейчас будет?.. От первого глотка глаза у человека будто бы стекленеют, он растерянно оглядывается и выдыхает: — Мой бог... Получилось! Он прозрел, он вспомнил, он теперь знает, в кого должен верить! «Я здесь!» — уже хочет выйти из подсобки Пткегдбог — но тут человек смеётся: — Мой бог, какой же вкусный кофе! Никогда такого не пил! Поделитесь рецептом, а? — Это наш секрет, — всё так же солнечно улыбается Создух, но Пткегдбог чувствует, насколько тот ошарашен; кажется, не меньше его самого. Почему дурацкий кофе не сработал? Он же столько всего вложил: и свет, и звук, и яд... Как посмел этот человек ничего не вспомнить?! ...И от верной смерти человека спасает лишь тот факт, что убивать должны боги — тех, кто в них не верит. А никак не обычные продавцы лавки со всякими украшениями, ловцами снов и благовониями — а Пткегдбог, увы, в глазах ничтожных людей выглядит именно таким продавцом. Когда человек, купив одно из деревянных перьев, уходит, Пткегдбог возвращается в зал — по пути оставляя на стене длинные царапины своими птичьими когтями. — Иногда мне кажется, — цедит он, нахохлившись, — что я попал в какой-то неправильный мир, совсем не в тот, где когда-то жил. Вроде бы люди всё те же — но в глазах их я не вижу прежней любви ко мне. И костры, что они разводят, не вздымаются пламенем до небес, касаясь моих ступней жаркими языками веры; а слова давным-давно потеряли свою силу, превратились в пустышки. Ты слышал, как этот человек сказал «Мой бог»? Без капли почтения и любви, обыденно, как они говорят друг другу «Привет» или «Пойдём поедим»! И почему же я умудрился ему поверить?.. Создух осторожно касается его руки: — Вы не виноваты. Вам... просто очень хотелось поверить, что память к нему вернётся; вот вы и приняли желаемое за действительное. Боги порой тоже ошибаются. Пткегдбог хохочет: боги! ошибаются! Да где это видано, чтобы боги ошибались? А может, с неправильными людьми и боги становятся какими-то... неправильными?.. Пткегдбог тяжело вздыхает — с позорными человеческими интонациями: — Что с ними не так? Как заставить их стать прежними, поднять свои полуприкрытые веки — и наконец увидеть меня, которому они столько лет поклонялись?.. Он притягивает к себе Создуха, вцепившись когтями в плечи, — и тот покорно распахивает глаза. Есть всё-таки в его получеловеческой природе несомненный плюс: любовь его сладка, как у любого из людей, и бесконечна, как у всякого бога, пей сколько нужно, пока вдоволь не напьёшься. Но этого, конечно, всё-таки мало. Один Создух, как бы он ни старался, не заменит толпу искренне поклоняющихся своему богу — и жажда, будучи утолённой, всё равно оставляет внутри нестерпимый жгучий холод. Но Пткегдбог, коснувшись губами макушки Создуха, шепчет, как прежде, совершенно дико: — Я им ещё покажу! Подумаешь, в первый раз не вышло — времени у меня много, придумаю что-нибудь другое! Буду пробовать, пока не найду способ поднять людям их глупые веки и заставить вновь узреть меня, их бога! И они будут дрожать, как прежде, едва ощутив моё присутствие; будут падать на колени и молиться мне, чтобы я взял их под крыло; буду засыпать и просыпаться с именем моим на устах! Под конец голос срывается на хищный клёкот, и Пткегдбог не менее хищно смеётся, запрокинув голову: давно он не чувствовал себя так хорошо, давно в нём не клокотала такая решительность вернуть-таки контроль над людьми. С помощью кофе он это сделает или нет — не так уж важно. Средства — ничто, лишь результат имеет значение. — Конечно, мой бог... — едва различимо шепчет Создух. И обнимает его совсем по-человечески, прижимаясь ухом к груди — где давно уже не бьётся никакое сердце, но разве это важно? «Мой любимый глупый мальчик... — улыбается Пткегдбог, не менее глупым человеческим жестом гладя его по спине. — Что бы я делал без тебя да без твоей наполняющей меня любви?..» Интересно, что он будет чувствовать, когда подобным образом к нему прижмётся каждый из людей? Вот и узнает — уже скоро, уже совсем-совсем скоро. Иначе просто не может и быть.