Лавка из ниоткуда

— Звёзды сегодня прекрасны! Глаза у Создуха горят, точно у человеческого ребёнка. Взрослеют ли боги, меняются? Или он навсегда останется таким... восторгающимся всем подряд?.. Нет, Пткегдбог тоже умеет восторгаться. Но когда твоя цель — вернуть себе сладкую веру людей, а людям — жуткого и могущественного себя, звёзды кажутся сущими пустяками, не стоящими и капли эмоций. Даже если в эту ночь они такие же огромные и сверкающие, как много тысяч лет назад. Впрочем, из окна лавки Пткегдбог всё равно выглядывает, лениво облокотившись о подоконник. В чём-то Создух со своим восторгом прав: небо неожиданно черно и звёздные крапинки мерцают синими огнями, будто не перекрывает их свет человеческих окон, фонарей и реклам. Но как же далеко им до звёзд, запомнивших время, когда люди знали Пткегдбога. Когда люди верили. И царапает зависть до кровавого привкуса во рту: Создуха не отравляет память о тех днях, он искренне заворожён небом, отчего так же не получается?.. Встряхнув головой, Пткегдбог провожает взглядом падающую звезду — уж не из-за его ли вспышки злости сорвалась? — и усмехается: — А знаешь, кто ещё прекрасен? Создух не сомневается ни на мгновение: — Вы? — Я, — удовлетворённо кивает Пткегдбог, и зеркала, развешанные в лавке, тонко звенят в знак согласия. Куда ни посмотри, наткнёшься на своё отражение — и разве не положено богам собой любоваться? Особенно когда и в человеческом облике выглядишь достойно: не хищная птица, конечно, но чем горбатый нос — не острый клюв, чем густые волосы — не иссиня-чёрное оперение?.. Сам, конечно, колдовал, долго и придирчиво себя в зеркале рассматривая; и до чего ж хорошо получилось! Глупые-глупые люди, да если бы он, будучи человеком, такого бога заметил — без раздумий упал бы на колени. И хоть выбирать богов надо не глазами, а сердцем — сколько же в этом мире решает внешность! Хочешь чужое внимание без остатка заполучить — умей быть красивым. Как замечательно, что он — умеет. На подоконник спелыми ягодами падают капли — а небо всё так же сверкающе и чисто, словно это звёзды осыпаются на город дождём. Кто подставит ладони да бережно соберёт всё упавшее, сможет ли зажечь в своём доме звезду? Только кому придёт в голову звёзды зажигать, кому это нужно?.. Пткегдбог изящным движением вытаскивает из волос перо и гладит его кончиком щёку Создуха — с удовольствием наблюдая, как Создух млеет от прикосновений и тянется за каждым из них. Все бы люди так себя вели... А впрочем, нет: не хватало толпы, всюду ходящей следом, лишь бы её по щеке потрепали. Пусть обожают на расстоянии — и, может, изредка приносят жертву-другую в доказательство этого обожания. Создух не умеет читать мысли, но хмурится — должно быть, улыбка невольно выдала кровожадный настрой. Он дух созидания, ему положено противиться смерти — но разве смерть во имя своего бога хоть в чём-то близка бесследному исчезновению? Разве это — не лучшее, что может с человеком произойти?.. Стоит притянуть к себе Создуха — и недовольство вмиг уходит с его лица, глаза вновь блестят от восторга. В них-то Пткегдбог и заглядывает привычно, улыбаясь и Создуху, и самому себе. Глаза — это зеркало. Нет, не души; просто зеркало, способное поймать отражение и во всей красе его показать. И почему бы в них, как в прочих зеркалах, своим птичьим профилем не полюбоваться?.. Неудивительно, что они с Создухом легко нашли общий язык — как не найти, когда совпадают вкусы? Оба любят его, Пткегдбога. Оба заворожены тем, что видят — кто перед собой, а кто в отражении. Ни малейшего шанса не сойтись. Дождь обрушивается на город, в открытое окно врывается ветер — и разлетаются в стороны перья из волос. Увы, пусты улицы и густа ночь: никто не забежит в лавку, никто не попросит убежища, никто не удивится перьям на полу. Никого не удастся усадить в кресло, напоить кофе — и, коснувшись макушки поцелуем, напомнить: я старше всех богов, что ты знаешь, я — твой истинный бог. Услышь меня, прими моё покровительство, открой своё сердце для веры — и позволь сполна испить твоей любви. — Не сегодня, так в другой день, — шепчет Пткегдбог, и Создух, всё так же глядящий в глаза, даже брови не приподнимает: знает, о чём речь. — Я умею ждать, и я дождусь дня, когда всё изменится — одновременно вернувшись на круги своя. Однажды люди непременно вспомнят, как преклоняли перед ним колени. Однажды люди снова его полюбят — так, как любили раньше. Так, как он любит своё отражение, лаская его взглядом при каждом удобном случае. Впрочем, способен ли кто-нибудь так же любить?..