Всё, как он сказал

Сон бросает его на полпути к счастью. Юнги не торопится сдаваться, не открывает глаза. Может, ещё есть шанс, ещё получится нырнуть обратно? Поза меняется, лицо утыкается в другую часть подушки — прохладную. Юнги прячется в тени и представляет свой еженощный ритуал: ночной пустынный пляж, мягкие волны спокойных вод. Он подходит к кромке и пальцы омывает приятной прохладой, ступает дальше, чувствуя как уровень воды поднимается по коже вверх, щекоча кромкой, разделяя тело на две части: одна ещё в этом мире, а другая в ином. Он погружается полностью, переставая чувствовать ступнями твёрдый песок, и плавно, но неотвратимо погружается на впадину дна. Вокруг длинные тянущиеся вверх водоросли и глубокая тёмная толща воды, иссиня чёрная, она баюкает в своём лоне, в гнезде из морской растительности, на мягком мховом покрытии. Юнги снова начинает засыпать, он чувствует, как ему становится всё слаще. Вот бы так всегда? Вот бы так всю жизнь. В раю, наверное, именно так, но ему рай не светит, это только для самых чистых, так почему он не может хотя бы отпущенное в вольное пользование время прожить так, как ему хочется? Но приятное чувство невесомости уносит беспокойство по течению дальше, позволяя дышать ровно и забыть всё. — Хён? Проснись, время молитвы. Вся иллюзия умиротворения бьётся стеклом о пол. Его сосед — Чимин — как слон в посудной лавке юнгининого спокойствия. — Я никуда не пойду. — Но… Разве тебе, — он подбирает слова, — нечего ему сказать? — он присаживается к постели старшего и протягивает руки в его личное пространство, кладёт на спину поверх одеяла, и Юнги бы уснул от этих действий, потому что поглаживание приятное, если бы Пак не продолжал нудеть. — Воскресная молитва очень важна, если ты будешь пропускать её и дальше, то в чистилище придётся пробыть дольше положенного. — Чимин, отстань, а? Оставь меня. Я просто хочу поспать, — или поскорее уже умереть, вряд ли на том свете его будет мучить бессонницей, как здесь. Сосед вздыхает и некоторое время ещё поглаживает одеяло, а потом встаёт и, наконец, уходит. — Ладно. В его голосе читается разочарование, но Мину не до того. Он начинает злиться. Какое Чимину вообще дело, сколько Юнги будет торчать в чистилище, может, он вообще в ад угодит? Они всего лишь снимают на двоих квартиру из соображений экономии. Сон как рукой снимает, но он чувствует себя по-прежнему усталым. В кровати находиться теперь невыносимо: внимание начинает сосредотачиваться на кислом тухлом привкусе во рту, его челюсти ночью опять были плотно сомкнуты, так что теперь все мышцы болят. Он старается их расслабить, но выходит всего на пару секунд. В итоге Юнги просто вынужден открыть глаза и стряхнуть остатки сна, занявшись чисткой зубов. Чимин уже ушёл, в квартире стоит звенящая тишина. Оно и к лучшему: ещё бы потащил на службу вместе с собой, увидев, что сосед всё равно проснулся. Кто и зачем придумал их по утрам и именно в выходной день? Юнги копается в холодильнике в поисках того, что не нужно готовить. Находит огурец и булочку — и это хороший расклад. Огурец можно сожрать с солью, пока греется вода, а булку с чаем. И будет он счастлив. День проходит тускло, как и обещал. У Юнги все дни такие после того, как всё пошло наперекосяк, с тех пор бессонница, постоянное напряжение и гадкое настроение. Психолог сказал — апатия, Мин послал психолога нахер после того, как тот сказал, что не видит причины быть таким. Пошёл он нахуй, кто ему вообще лицензию дал? На второго психолога ни сил ни денег не оставалось. Он просто опустил руки, он просто хочет выспаться, просто хочет стереть себе память или умереть. Кто знал, что провал на работе может нанести ему такой удар? Кто знал, что он такой слабенький — одна ошибка, и рассыпался? А впрочем… какая теперь разница? Юнги уволили. Чимин возвращается после полудня с большими пакетами из магазина — вот где задержался после молитвы. Юнги хотел бы, чтобы тот пришёл ещё позже и оставил его подольше в тишине и одиночестве. — Хён, ты что-нибудь ел? — он шуршит пакетами, раскладывая продукты в холодильнике. Там вообще всё, в основном, его, а Юнги хранит там только всякую ерунду, когда накатывает приготовить самому, а не есть рамён или замороженную лазанью из ближайшего супермаркета. — Ел, — лаконичный ответ. Надо оно Паку — лезть в его рацион? — Опять, наверное, какую-нибудь отраву, — квохчет Чимин едва слышно. — Я набэ готовлю, будешь? Юнги смотрит на соседа, который высунул голову из-за дверцы холодильника и предлагает свою еду. Бесит. Чего ему вечно надо? Юнги не хочет жалости, он проживёт и на рамёне, а если не проживёт — оно и к лучшему. Кстати об этом, надо со следующей подработки оставить Чимину деньги на кремацию, потому что Бог может и наказать, и момент Он выбирать не станет. — Оставь себе, я не голоден, — с этими словами Мин встаёт из-за стола и уходит листать снс к себе в постель. В итоге до самой ночи ничего полезного он не делает, слишком устал. Оставить пару десятков отзывов к технике он может и завтра после раздачи листовок в лотте. Сон опять не приходит к вымученному юнгининому телу, в мозгу заедает одно и то же действие: как он заходит в океан по щиколотку, а потом опять оказывается на берегу и снова бредёт к воде. Раз за разом, опять и опять, как закольцованное видео. Юнги вертится, думает о другом, отодвигает одеяло и кутается в него заново. Отопление работает хорошо, но зимний воздух из окна пробивается сквозь щели. Ему то жарко, то холодно, то неудобно. Его мечет в ворохе бессонницы, почему даже сон и безделье его выматывает? Юнги засыпает незаметно, когда сдаётся и лежит неподвижно в течение, кажется, часа. Он выныривает из сна уже днём с ясным осознанием одного: Господь говорил с ним. Он выжег у него в голове чёткий приговор. «Твоё желание исполнится. Но я даю тебе шанс, последние несколько дней. Каждый день с этого момента ты будешь стареть на десять лет, а когда твой предписанный час настанет, — умрёшь, если только не отыщешь причину жить».