Всё, как он сказал

Может, это просто сон дурной? Сердце колотит, как бешеное, дышать трудно и темнеет в глазах, когда Юнги пытается подняться. Передозировка лекарств от простуды? Как-то он выпил дневную дозу эреспала прямо перед сном, и было что-то похожее, только хуже. Вопреки предположениям, голос звучит прямо в голове и никак не желает выветриваться, заставляя тело Юнги реагировать на стресс подобным образом. Бог никогда раньше с ним не говорил, откуда ему вообще знать, каково это? Но… Мин откидывается на подушки, взглядом блуждая по белому потолку. Разве он не этого хотел? Разве не желал скорейшего конца? Вся его жизнь — просто череда едва осознаваемых событий, мозг просто не фиксирует происходящего, сонливость сделала его обыденность вязкой рутиной, которую хочется не жить, а переживать, да поскорее. Его всё ещё преследует тень прошлого, обязательства, которые он не выполнил, ожидания, которые не оправдал, не выплаченные долги. Это камни, которые тянут его на дно могилы. Так пусть всё просто закончится? Он немного расслабляется и выдыхает. Либо это шутка его мозга, либо шанс покончить со своей жалкой жизнью. Мин проверяет время на телефоне и встаёт, его бешеный пульс немного успокаивается. Он босиком топает в ванную, игнорируя дико холодную плитку на полу, и внимательно рассматривает своё лицо в зеркале. Реальность происходящего накатывает на него цунами. Ему уже тридцать шесть. Лицо очевидно пополнело, хотя с первого взгляда можно решить, что он всего лишь опух с запоя. Почему эта мысль не пришла ему раньше? Ему стоило просто спиться ещё давно, это было бы лучше всего прошлого дерьмового года. В уголках глаз он разглядывает еле заметные, но стойкие гусиные лапки, а над губой необычно тёмную щетину. Вот он, протухший щенок в теле взрослого мужика. Это становится любопытным, и Юнги принимает душ, пристально разглядывая всё своё тело. Он обнаруживает, что у него появился небольшой животик, а зад как будто немного обвис. Пожалуй, с таким образом жизни кто угодно может выглядеть так на полпути к сорока. Внешний вид его немного огорчает, но всё же, чего ещё можно было ожидать? Что его отпустят красиво, с блэкджеком и шлюхами? Может, ему не стоит тогда ходить на подработку сегодня и вообще? Ему осталось жить дней пять-шесть, если не меньше. Состояние фигуры ясно дало понять, что здоровьем он не блещет. Что, если ему предписано умереть от сердечного приступа завтра? Так скоро. Малодушное сомнение касается его груди самыми кончиками пальцев, и Юнги отмахивается от противного чувства: достаточно он коптил небо. Он как собака на сене: сам не ам и другим не дам, испоганил свою судьбу, да ещё и миру ничего полезного или просто хорошего не сделал. Единственный след, который от него останется, — пятно на репутации. Деньги на кремацию нужно оставить обязательно, родственники в Дэгу, и он с ними связи не держит, если кто узнает, то месяца через два, наверное. Предупреждать их заранее нет желания, он и после смерти не хочет их видеть. Юнги ищет в срочном порядке расценки, но прекрасно понимает, что его десяти тысяч вон точно не хватит, и в лотте идти всё равно придётся. — От шестидесяти до ста за саму процедуру, — бормочет он вслух. В час за листовки он зарабатывает около семи тысяч, значит работать надо минимум десять часов. Завтра ему будет уже сорок шесть, а послезавтра пятьдесят шесть, времени крайне мало. Придётся сегодня просить добавить часы и подменить кого-то завтра. И если у него получится сегодня взять полный рабочий, то он сможет заранее заказать службу, чтобы не беспокоить Пака. Можно, наверное, продать свой ноут, остатки шика, так сказать. Он всё равно ему больше не пригодится. Внезапно входная дверь сильно хлопает, и Юнги выбирается посмотреть, что там такое. — Чимин? — его сосед обнаруживается в коридоре с какой-то железной бочкой в обнимку. Он кряхтит и ставит её на ковёр. — Хён, прости, я дверь не удержал. Разбудил? — спрашивает, отряхивая руки и распрямляясь, смотрит на Юнги. — Ой! Прости! — парень вдруг пугается и закрывает лицо ладонями, удивляя Юнги. — Не знал, что ты только из душа. Мин оглядывает себя, упрекая, что не оделся и до сих пор обмотан полотенцем. — Да ничего, я не стесняюсь. Сосед бежит обратно закрывать квартиру на замок, а потом возвращается, не глядя в его сторону. На щеках Чимина играет лёгкий румянец, хотя Юнги объективно некрасивый и показывать ему нечего, а всё, чем он мог бы смутить, прикрыто длинным полотенцем. С другой стороны, у Юнги просто нет манер, чтобы понять, что кому-то просто не хочется видеть полуголых дистрофичных мужчин. — Что это за штука? — его внимание возвращается к смутно что-то напоминающей бочке, из которой торчит гофрированный шланг и какие-то провода. Он тычет в неё пальцем и вопросительно поглядывает на Пака, которому, похоже, легчает от перехода к другой теме. — Стиралка старая. Ребята из общаги попросили починить. — Могли бы помочь хотя бы донести, неблагодарные, — ворчит Юнги, доказывая себе, что стареет он не только телом. — Да это я сам… Хвастануть хотел… Хён… — его речь заметно замедляется и он снова смотрит на Юнги, но без всякой застенчивости. — С тобой всё в порядке? Выглядишь неважно… То есть, это не упрёк! Может, приготовить тебе чего-нибудь всё-таки? Ну, точно, заметил. Беспокоится. Чимин всегда такой, слишком добрый. — Нет, Чимин, я просто перебрал вчера немного. Ничего такого. И я поел уже, — он не может остановить себя и ёрзает на месте, а потом без комментариев скрывается в комнате. Старший не замечает, каким несчастным и растерянным оставляет Чимина, и как часто это происходит. Сбор на подработку не занимает много времени, зато дорога занимает много денег, отбирая последнее. Из динамиков в автобусе гремят новости. На самом деле довольно тихо, но в воспалённый мозг Юнги эти звуки впиваются длинными раскалёнными иглами. С некоторых пор он заметил одну деталь: его невроз заключается в том, что он сосредотачивается на любых неудобствах; мелкий камушек в кедах, еда, застрявшая между зубов, одеяло, оранжевый цвет… Юнги потирает ноющие виски. Когда-то всё было иначе. Ностальгия болезненная, ему не стоит об этом думать, надеяться. Юнги всё решил. Бог видит всё и от него не скрылось то, что у Юнги действительно нет вещи, ради/из-за которой можно жить. От себя банально противно. Сбивчивый сон, экран телефона, раздача листовок, магазин и пачка рамёна, телефон, сбивчивый сон и снова. Его жизнь — существование, Юнги не видит вокруг себя больше ничего, ему ничего не хочется достигнуть или банально взять, терять нечего тоже. Даже если так, ему горько знать, что всё кончится на такой ноте. Юнги сходит на своей остановке у торгового центра. Эта работа не требует мыслительных нагрузок или усилий, но для раздражительного Мина стоять в жарком костюме и видеть кучу снующих людей, у которых есть то, что сам он просрал, просто невыносимо. Но теперь у него есть обязательство, и он послушно машет розовой кошачьей лапой, позирует и даже танцует для детей, вручая их родителям буклеты с рекламой магазина. Ему удалось выбить если не восемь, то шесть часов работы на сегодня. Юнги отключает внутреннюю принцессу на горошине и делает, что положено. Час за часом с перерывами в десять минут на туалет и перекус. Время — резина. К концу дня голова начинает кружиться от недоедания. Зря он соврал Чимину, что ел. Соглашаться на его предложение было не обязательно, но он бы хоть свою лапшу мог спокойно заварить. Когда кошмар заканчивается, Юнги снимает голову кота и идёт за рассчётом. Если бы люди знали, какие стрёмные уроды прячутся в этих костюмах, они бы не стали фотографироваться с аниматорами так охотно. Сорок две тысячи вон — сумма мизерная для Кореи, но почти достаточная для него. Ещё два-три часа и минималку он соберёт. Домой Юнги возвращается с пустым гулом в голове. Это не утомление, не голод, не расстройство — звук, описывающий всю суть происходящего. Скоро ему будет сорок шесть. Юнги понимает, что скрыть это за пьянством уже не получится. Чимин заметит. Ему придётся рассказать и желательно сегодня. Выйдет не очень-то хорошо, если сосед вдруг просто-напросто обнаружит гниющий труп старика, воняющий на всю квартиру. Так же довольно странно будет скрываться от Пака, чтобы он не увидел, что Юнги стареет на его глазах. Выхода тут нет, так или иначе он вынужден будет выложить всё. Чимин хороший парень, Юнги не хочет доставлять ему проблем. Не смотря на то, что ещё студент, он никогда не шумел, не мусорил и из его комнаты не воняло носками. Даже не водил девочек, хотя почти все парни его возраста стремились бы использовать личную жилплощадь по полной, в общаге или родительском доме такое себе позволить трудно. Но Чимин всегда был образцовым, в отличие от Юнги. Даже сейчас он собирается подложить младшему свинью, заставляя столкнуться молодого парня с чьей-то смертью и организационными вопросами. Но он сделает всё, чтобы сократить участие Чимина до минимума. Юнги понимает, что дрожит, когда тычет ключом в дверь. Время — около одиннадцати вечера. В коридоре темно и все звуки слышно отчётливо. Шорох пуховика, лязг молнии. Его кроссовки совсем не греют, ноги околели и потеряли чувствительность. Надо отогреть в горячей воде, кто знает, как это отразится на нём завтра? Но первым делом Мин берёт свой жёлтый конверт и стучит в комнату соседа. Чимин открывает почти сразу. — Хён? — дверь приоткрывается и в щели показывается растрёпанная макушка и половина тела в простых полуспортивных шмотках. — Я могу войти? Есть кое-что, о чём я должен тебя попросить, — он смущается и нервически чешет затылок, сминая конверт вспотевшей ладонью. Выглядит, небось, как сумасшедший или бомж со своими сильно отросшими корнями. Ёбнуло его что-то в блондина перекраситься. На поддержание цвета плевать было, а денег вот не было. — Конечно! — Пак тут же отворяет вход и даёт Юнги проковылять внутрь. Разговор предстоит не из лёгких. Чимин садится на кровать и хлопает рядом с собой, приглашая Юнги сесть, пока тот топчется и присматривается к стулу. — Это тебе, — он протягивает отсыревший в руках конверт. — Я просто скажу тебе сразу как есть, так что хорошо, что ты уже сидишь, — Чимин непонимающе смотрит на вещицу, а потом на соседа. Ему становится в плохом смысле волнительно, и Юнги это чувствует. — Через несколько дней я умру. Это деньги на кремацию, но их недостаточно, я принесу завтра ещё. Чимин молчит и хлопает ресницами. Он проверяет содержимое, находя там тонкую пачку купюр, снова смотрит на Юнги. — Что? Да уж, человек — не компьютер. Даже если дать ему прямой факт, без утаек и метафор, в голове так просто оно не уложится. — Давай так. Я расскажу тебе всё с самого начала, а ты постараешься меня выслушать. — Ладно, — Чимин кивает. — Но стой. Почему бы тебе умирать? — Ты знаешь, моя жизнь в последнее время не складывается. Наверное ты заметил. Но я не буду грузить тебя своими проблемами, я просто хочу объяснить. Я действительно не хочу больше жить. — Хён… — глаза Чимина расширяются и наполняются влагой, он вцепляется мёртвой хваткой в запястья старшего. — Ты что! Это же не выход, ты… я… Ты просто… Не умирай. Я не хочу, ты зачем..? — Стой! Стой-стой-стой, — скованные руки поднимаются в примирительном жесте. — Чимин, пожалуйста, дослушай. Я не собираюсь тут вешаться или что-то вроде того, ладно? — прервать бессвязный лепет испуганного парня сложно, но Юнги старается. — Это не самоубийство. — Так что… ты болен? — его голос сам по себе бледнеет, обесцвечивая и лицо. Юнги стоило серьёзнее отнестись к тому, как Чимин может это всё воспринять. Найти труп — конечно, шок, но жить с обречённым, зная, что он в любой момент может умереть — это тяжёлое испытание. — Нет, это только старость. Я постоянно думал о… покое, понимаешь? И Бог мне ответил. Он сказал, что я умру. — Бог сказал, что ты умрёшь? — со стороны это звучит совсем абсурдно. — Да, но я рассказываю тебе потому что ты и так скоро заметишь. Моё лицо сегодня выглядит не так уж хорошо, да? — Он на тебя рак наслал? — Чимин сейчас выглядит больше озадаченным, чем испуганным. Он, кажется, слабо верит словам Юнги или просто в замешательстве. — Нет, Чимин. Старость. И как такое вообще объяснить? Да Мин не очень-то и хочет. Этот сон — это личное, его смерть — решение. Ему дали выбор, но для него всё очевидно. Он устал. Дело не в мире вокруг, а в Юнги. У него внутри если что и есть — так это большая тяжёлая гиря на ниточке, которую он из последних сил держит, чтобы не упала. Есть ли в этом смысл? Зачем он её держит? Что такого страшного произойдёт, если она упадёт? — Я не понимаю, — Пак заторможенно вертит головой. — Ну, он вроде как дал мне несколько дней, — если Чимину нужно объяснение, то Юнги его даст. Ему не жалко. — Каждый день я буду стареть на десять лет. Сегодня мне тридцать шесть. Заметно, да? — Мин измученно смеётся. — Я просто умру от старости, если не… В общем, я не хочу доставлять проблем. У меня есть план для тебя. — Если не что? — Ты о чём? — Ты сказал, что умрёшь, «если не». Если не что? Ты можешь и не умереть? — ловит его Чимин. Можно было бы и без умалчивания, но в последний момент Юнги подумал, что не стоит давать надежду. Ни себе, ни соседу. Его это вообще не касается. — Сомневаюсь. — Ты, твою налево, сейчас говоришь о том, что вот-вот умрёшь, ты с ума сошел?! Что нужно сделать, чтобы ты не умер, хён?! — Пак разъярён или близок к этому. Он подскакивает с кровати и нависает над Юнги тяжёлой грозовой тучей, повышает голос и трясёт за плечи. Ого, Юнги и не замечал, насколько Чимин на самом деле плотнее него. До пугающего сильнее. — Ты просто приходишь и заявляешь, что через несколько дней тут будет твоё… твоё мёртвое тело, а потом говоришь… — его голос становится тоньше, черты лица разрезает печалью и первые крупные слёзы срываются Юнги на колени. — Ты говоришь, что есть какое-то но, что ты можешь не умереть? А потом просто умалчиваешь это? И ты хочешь, чтобы я жил с этим?! — его голос — шелест с перезвоном. — Что за «не» такое?! Скажи, пожалуйста. Юнги перестаёт быть тряпичной куклой в руках соседа. Для него откровение — то, как реагирует Пак. Они же толком и не общались этот год. Или всё дело в том, что Чимин боится смерти или трупов? — Хён, ответь. — Я не умру, если найду причину жить, — выдохом на кожу. — Тогда пойдём её искать! — Нет, — алмазно-твёрдое. — Сядь и выслушай, что я скажу. Я НЕ хочу жить. Если бы хотел, этого бы даже не произошло. Это моя жизнь, и если Бог предлагает её забрать, то я охотно верну, — брови Пака ломаются, он оседает перед ним на колени, а Юнги продолжает. — Дам тебе свой номер. Ты просто звони вечером и, если я не отвечу, вызывай скорую. Не ходи в комнату, не смотри на это. Просто закажи кремацию по интернету, это моя просьба к тебе. Если ты не хочешь — скажи. Я уйду куда-нибудь, и ты никогда не узнаешь, что со мной стало. Что скажешь? Чимин плачет, закрывая рот ладонями. — Т-ты просто трус! Ты трус! Придурок… Уйди из моей комнаты, хён. Я не могу на тебя смотреть. Ты ужасен. На самом деле смотреть тут трудно на Чимина. Он реагирует слишком эмоционально. Юнги встаёт и идёт на выход. — Я тебя понял. Не драматизируй, всё будет в порядке. Зря он вообще это затеял. Ему следовало поступить, как кошки: тихо уйти из дома и умереть, чтобы никто не знал.