Всё, как он сказал

Посреди ночи Юнги просыпается от громкого гулкого удара собственного сердца. Оно отчаянно сильно бьёт в ганг его груди. Это знак, это начало конца. Он понимает это так же отчётливо, как знает и своё имя. Он — Мин Юнги девяносто третьего года рождения, и он умирает прямо сейчас. Темнота вовсе не тёмная, перед глазами расцвечивают яркие пятна лишая ночь глубины. Лёгкие горят, они хватают весь кислород, который могут поместить, фильтруют мгновенно и выпускают жаркий углекислый газ. Чимин спит совсем рядом, Юнги поворачивает голову к нему и видит безмятежное молодое лицо с приоткрытым ртом. Пак мерно дышит, а его пушистые тёмные ресницы неровно подрагивают. Как может этот ангелок так мирно спать прямо рядом с этим чудовищным действом? Юнги никогда не думал, что это будет таким. Он знал, что сегодня мог не проснуться, но Чимина из своей комнаты вытолкать не получилось. В голове мысли проносятся молниеносно и жалят, как целый рой шмелей. Всё вокруг может казаться ему бесконечно громким, но Чимину — нет. Если он ничего не предпримет, бедный юноша проснётся утром с вонючим трупом старика, на постели, пропитанной мочой. Мин не рассчитывая силы бьёт рукой по Чимину, попадая по сложенным на груди предплечьям и лицу. Парень ворочается на месте и что-то мычит, пока неожиданно не подскакивает, готовый по первому зову, по любой команде действовать, бежать на помощь. — Хён, Юнги хён! Что, что, что?.. Я… — на его лице написан испуг и беспокойство, Пак протирает глаза и нависает сверху, руками поворачивая голову Юнги к себе, чтобы смотреть в глаза. Его пугает то, какими расширенными стали его зрачки, почти полностью скрывая собой радужку. — Уходи, Чимин-а. Не смотри. Вызови скорую… — он выдавливает из себя звуки, шевеля сухими губами. — Ты не должен видеть! Пусть они увезут меня, пожалуйста! — он не знает, как вытащил из себя всё это; целая речь для таких жалких, ни на что не годных лёгких. Но Чимин не должен смотреть, как Юнги умирает, не должен видеть, как он испускает дух, эта кровать и эта квартира не должны быть запятнаны его никчёмным уходом, кошмарными воспоминаниями, которые он может оставить для Пака, которые могут навредить ему в будущем. — Я не стану! Я не могу, хён! Они заберут тебя у меня, они заберут тебя, — речь становится бессвязной, истерической, голос слишком высоким, словно кошке хвост прищемили. Чимин гладит большими пальцами пожухшее, но всё ещё прекрасное лицо Юнги. — А я никуда тебя не отпущу, и ты не должен… Ты не будешь один на один с незнакомцами, которые просто будут на это смотреть. Никто не заслуживает такой смерти, а уж тем более ты. — Больно… — Юнги жалуется, но вовсе не на то, что внутри всё словно дубиной месит, Чимин заставляет его переживать их отчаяние за двоих. — Я здесь, я с тобой. Где болит? — у младшего слёзы в глазах стоят, он берёт руку Юнги в свои две и прижимает к груди. Так не должно быть, почему Бог так несправедлив? Почему он наказывает Юнги и Чимина, их обоих?! Разве не проделали они большую работу, разве нет у Мина надежды? Разве вчера не дышал он с полным желанием?! Пак всхлипывает. Разум Юнги снова затуманивается, а его грудь заполняется резью… Ноги и руки слабеют и снова становятся такими сильными, что их сковывает судорогой. Мина трясёт в западне из собственного тела, а снаружи кричит и плачет Чимин, схвативший его за плечи. Что за дурной ребёнок? Он не должен смотреть, никто не заслуживает беспомощно наблюдать за смертью любимых, даже если Юнги совсем не понимает, почему его любят. Тело расслабляется и опадает плавленным желе, когда судорога отступает, а Юнги учащённо дышит. Он снова может говорить. — Ты — глупый ребёнок. Я же сказал, вызывай скорую. Они не спасут меня, но кто бы пожелал своему возлюбленному испытать подобное, Чимин-а? Ты бы позволил мне наблюдать за твоей смертью? Не поступай так со мной, не разбивай моё сердце, — одна горячая кислая слеза прорывается из уголка глаза и ползёт по тонкой бумажной коже к виску, а затем другие начинают повторять тот же путь. Боже, что же он наделал? Рассказывать Чимину тогда было ошибкой, надо было просто уйти, сейчас бы он просто тихонько бы подыхал на столе неотложки. Никто бы не узнал его, никто бы не поверил, что это тот Мин Юнги, его бы кремировали на налоги граждан, а Чимин бы никогда-никогда не переживал его смерть. Любовь проходит, какой бы сильной она ни была. Он был бы в порядке! Неведенье не настолько страшная вещь… Говорить становится легче, хоть тело и не слушается: слабеет, и с каждой секундой в комнате словно холоднее. Юнги начинает дрожать, а кончики пальцев покалывает. — А ты бы позволил возлюбленному умирать в одиночестве в незнакомом месте с чужими людьми? Что, если они вкололи бы тебе снотворное и бросили вот так, дожидаясь пока твоё сердце не остановится? Ты бы — никогда, вот и я не могу. Он бережно сжимает Юнги за его ледяную ладонь, согревая в своих маленьких тёплых ручках. Юнги всё понимает, и от этого ему становится только больнее. Это ранит его душу, и Юнги истекает слезами. Он не может ответить, потому что его зубы почти ломаются, когда челюсти в очередной раз плотно стискивает, судорога держит в напряжении всё его тело, каждая мышца, о которой он даже не знал раньше, теперь словно камень. Его трясёт на кровати, как какую-то заводную игрушку, и парень рядом взвывает от горя. Чимину больно от того, как крепко зажата его рука в пальцах старшего, но терпит, не пытается избавиться от хватки, судорожно шепчет «всё будет хорошо» и хвалит Мина за смелость, за выдержку. Его душу рвёт на огромные неровные куски, и момент чувствуется особенно остро. Последний раз Юнги держит его за руку, последний раз разговаривает, последний раз его Юнги — это Юнги. У них теперь есть лишь это. У Чимина есть лишь это, он не знает, сможет ли наступить для него завтра или нет. Если Юнги уйдёт, у Чимина не останется вообще ничего, кроме боли и невыносимой тоски. Юнги вновь слабеет и тяжело дышит. Он не говорит, уставившись стеклянными глазами в потолок. Даже так он всё ещё жив, он умирает, но он ещё живой. Мёртвые не могут умирать. Смена температуры Юнги чувствуется контрастно в его горячих руках. Тот холодеет, остывает, но его пылающее сердце всё ещё горячее, раскалённое. Оно судорожно бьёт о рёбра, почти касаясь обожжёнными стенками ладони Чимина. — Ты замёрз, — Чимин слезает с кровати и плотно укутывает тело Юнги в ватное одеяло, самое тёплое, что ему удалось раздобыть. Это не самая лучшая квартира в просто херовом районе, отопление тут зависит от смекалки жителей. Чимин бежит за водой на кухню, как только обращает внимание на пересохший, беззвучно открывающийся рот старшего. — Вот, попей, хён, — одной рукой приходится поднять Юнги за плечи, чтобы не захлебнулся, а второй аккуратно держать кружку. Мин пьёт, смотрит на Чимина одними покрасневшими глазами, в которых нездоровый блеск разрезает темноту вокруг. Слёзы непослушные, они текут и мешают смотреть, видеть Юнги. Пак стирает их о рукав водолазки и ни на секунду больше не отрывается от бледного морщинистого лица своей любви. Юнги красивый даже так, он красивый, невероятно хороший, хоть складки и изрезали его потемневшую, всегда бывшую бледной, кожу, хоть седина и пробилась в корнях отросших заново волос и там, где краска смылась. Он прекрасен, потому что это Мин Юнги, самый лучший человек на земле. Пак расцеловывает его щёки в порыве жадности, он уже тоскует, так сильно тоскует! Юнги умирает медленно. Солнце начинает пробивать гнетущий, но защищающий их мир мрак нежной лазурью, лучи расцвечивают за окном небо, возвещая о новом зимнем утре. Юнги изредка приходит в себя, и Пак говорит с ним, впитывает всё, что дают. Он не хочет расставаться, он не может смириться с расставанием. Он умирает понемногу каждый раз, как Мин безвольно опадает на его руках, словно он ушёл. Когда Юнги опять и опять сковывает судорогами, он сгребает его в объятия и шепчет молитвы губами в висок. Тот едва ли их слышит, но есть ещё надежда, что его личный Бог всё же уловит суть его просьбы. Чимин не молится Всевышнему, он стоит на коленях перед Юнги и просит, умоляет не покидать его. Как он сможет без?! — Я такой дурак… — говорит старик, поймав себя в сознании. — Я не сказал тебе так много, — слова его сухие и хрусткие как пожухлые листья. — Ты сказал достаточно, — хнычет Пак. — Я хочу, чтобы ты знал, ты — всё для меня. Я не хочу, чтобы ты был стёрт бесследно там… Такой участи для моего Юнги, любимого… Я люблю тебя, — он целует Мина в потный висок и раскачивает в колыбели объятий. — И я люблю тебя, малыш. Моя душа не будет стёрта, не плачь, — голос его совсем слабый. — Я оставил её тебе. Она не умрёт, если ты не захочешь, ладно? — из последних сил он тянется к заплаканному Чимину и призрачно целует в губы. Судороги становятся всё чаще, а Юнги так больше и не приходит в себя: то трясётся, пугая младшего ещё сильнее, то опадает совсем мягким тельцем на постели, бездумно глядя в потолок раскрытыми в агонии глазами. Чимин не сразу понимает, когда это случается. Но тело Юнги обмякает и становится совсем податливым, его грудная клетка опускается, а живот совсем проваливается, становясь мягким как желе. По комнате начинает разноситься неприятный запах мочи и кала. Чимин не понимает своих действий и происходящего вокруг. Он бьётся головой о тонкую грань до и после и не переходит её. Для него ничего не заканчивается. Он отстранённо наблюдает, как собственные руки стягивают с чужих бёдер пижамные штаны и потяжелевшие от испражнений трусы. Ноги Юнги и простыня измазываются, Чимин подхватывает его тело на руки, не обращая никакого внимания на запах и то, что пачкается сам. Он настраивает температуру воды, чтобы не обжечь и не переохладить Юнги, хотя тому уже без разницы, его тело ослабло, голова безвольно лежит на плече, а глаза затягивает молочной поволокой. Он обмывает мягкие дряблые бёдра и ягодицы, запоздало сняв уже намокшую чёрную футболку с надписью «Black cat», намыливает лучшим гелем для душа, и всё вокруг начинает пахнуть розами. Уже совсем другое дело, правда? Голое тело Юнги кутают в огромное махровое полотенце и несут в комнату младшего. Чимину совсем не хочется его покидать, Юнги будет страшно, но он знает, что оставлять беспорядок нельзя, поэтому, уложив головой на подушку и накрыв одеялом (особенно ноги, его ноги так легко мёрзнут), бредёт в комнату композитора и забирает испорченную простыню вместе с одеждой, комкает и заталкивает в мусорный пакет, крепко связывая ручки в узлы. Пакет остаётся на кухне, а Чимин бежит к Юнги: тот, наверное, испугался, когда понял, что совсем один! Чимин не может… Слёзы срываются с его ресниц, нарушая утопическую ширму, которой Пак отгородился от реальности. Он трёт щёки и глаза до красноты и прижимается к остывающему трупу. Так не пойдёт, верно? Юнги не любит спать голым. Он улыбается сам себе и бредёт к шкафу, выручая оттуда пару своих трусов, спортивные штаны и футболку — совсем чистую. Он старательно аккуратно надевает всё на Мина, чувствуя что у того замёрзли стопы, одевает его ещё и в самые тёплые шерстяные носки, предварительно растерев стопы в ладонях. Затем он расправляет кровать и укладывает их обоих под одеяло. Шторы в его комнате плотно задёрнуты, ничто не помешает им выспаться хорошенько. Он закрывает Юнги веки и нежно укладывает его голову на своё плечо, приглаживая посыревшие от воды волосы. Чимин засыпает прижимая возлюбленного к себе руками и спутавшись ногами. Он не даёт боли потери пробиться сквозь безумие. * Когда звонит будильник, Чимин резко подскакивает на кровати, его пульс зашкаливает, а парень озирается на постели. Юнги нигде нет! Он хватается за гудящий весёлой мелодией телефон и вспоминает, что отключил будильник ещё пару дней назад. На экране высвечивается стандартное «Воскресная служба ^^» и это ставит в тупик ещё сильнее, чем всё остальное. Первым делом Чимин несётся в комнату Юнги, распахивает дверь настежь и останавливается, как вкопанный. Мин спит под своим тонким сбитым одеялом, его лицо молодое, а разметавшиеся по подушке волосы белые с некрасивыми отросшими чёрными корнями. Чимин слышит тишину вокруг, слышит, как гудит у окна слабенький радиатор, как шуршит сонное дыхание Юнги, с каким звуком отлипают босые ноги от линолеума при каждом шаге к кровати. Он еле дышит, усаживаясь рядом с постелью старшего. Это не было сном. Это НЕ БЫЛО сном! Все эти дни, всё это происходило на самом деле. И Юнги умирал у него на руках этим утром… Это его больное воображение? Чимин просто всё выдумал, потому что не смог справиться? Но он засыпал с Юнги в обнимку, в совсем другой одежде, а сегодня не воскресенье. Бог?.. Это всё было наказанием? Он обезумевше улыбается. Не знает, что делать и чему верить, боится будить Юнги. Это всё может быть частью кошмара, извращением его хрупкого разума, который не устоял после всего, через что Чимин прошёл за эти дни, за эту ночь. Юнги просыпается сам. Он распахивает глаза и видит перед собою вовсе не то, что ожидал увидеть: просто потрескавшийся потолок с жёлтыми пятнами от потёков и часть стены. Он сглатывает и чувствует, как слюна спускается по его горлу и пищеводу. Пошевелиться страшно, но Юнги всё же поворачивает голову и останавливается на бледном испуганном лице Чимина. Его глаза распахнуты, а губы сжаты в полоску. Кажется, он совсем не реагирует на то, что происходит вокруг. — Воскресная молитва, хён, — говорит он, словно робот, потускневшим серьёзным голосом. Юнги бросает в дрожь от холода. Что, если это его испытание в чистилище? Ошибка, которую он должен исправить? Это всё выглядит таким реальным, но глаза Чимина странно испуганные, словно он знает, что тут происходит, словно он тот же Чимин, в объятиях которого Юнги умер. — Ты ненастоящий, — Юнги утверждает, но на самом деле хочет это спросить. Чимин переваривает эти слова. Иллюзия считает его подделкой? Разве так может быть? Разве они не должны подыгрывать друг другу? — Хён, это правда ты? Или я сошёл с ума? Время правда повернулось вспять, словно ничего и не было? — очень страшно получить ответ на этот вопрос, когда зародившаяся надежда может быть убита. Чимин будет сломлен. Юнги встаёт с кровати и оседает на полу рядом, нерешительно протягивает согнутые пальцы к лицу Пака. Еле касаясь кожи, кончики обжигает живым настоящим теплом. — Ты тоже помнишь? Начиная с того, как я отказался идти на службу, а потом хотел умереть? А ты был со мной всё это время и пытался найти для меня причину жить? — Да, — говорит Чимин и не может поверить. — Так ты нашёл её? — Я нашёл. Но старение не прекратилось. Я думал… думал, этого было недостаточно… — если подумать, Бог не сказал, что всё остановится сразу, как он найдёт причину, он сказал, что всё решится, когда придёт его час. Но Юнги умер совершенно точно. Это не могло быть реальнее. Но всё же… — Я жив… Это всё невероятно, похоже на сонный бред умалишённого. Для верности Чимин заходит в браузер и ищет точное корейское время и дату. — Двадцать восьмое января две тысячи восемнадцатого, девять шестнадцать… Это тот самый день, когда ты проспал, — Пак неверяще поднимает глаза на Юнги. — И ты всё помнишь, как и я. Юнги вздыхает с облегчением, его плечи опускаются, хотя он и не замечал до этого, насколько был напряжён. Словно кто-то снял с его спины груз весом в тонну. Он закрывает лицо руками и дышит в темноте. Руки Чимина обхватывают спину, и Пак прижимается грудью. — Нам надо пойти помолиться, — говорит Мин. На этот раз он всё будет делать правильно. — Я никуда не пойду, к чёрту молитвы, — выдыхает он в лопатки Юнги. Тот снова тёплый, живой и такой же молодой, каким и должен быть в свои двадцать шесть. — Тогда мне идти одному? Чимин напрягается всем телом. — Я тебя никуда не пущу от себя, Юнги-хён, — его всё ещё не могут отпустить картины этой ночи и страх потери. — Помолишься завтра, когда угодно… Но сейчас ты не выйдешь за пределы этого дома. Юнги никуда не двигается, обнимает Чимина крепко и благодарно. Всё, что не случилось оставило на них, а особенно на Чимине, огромный след. Это не пройдёт так быстро, Юнги знает. Это вообще может никогда не пройти. Но это урок, который они обязаны выучить. * Проходит много времени, прежде чем шок от произошедшего и нервный страх потерять друг друга хоть немного сглаживается. Они покидают эту квартиру, чтобы снять другую, поменьше, потому что теперь спать раздельно Юнги с Чимином не могут. Им больше не нужны две спальные комнаты и кошмарные воспоминания. Новая квартира, как знак, что время идёт дальше своим чередом. Юнги усваивает жестокий урок, Чимин заставил его придти в себя, полюбить себя и то, что ему может дать жизнь, полюбить кого-то ещё. Господь показал, как сильно Юнги может навредить себе и другим, отказываясь от жизни. Теперь он работает бариста в кофейне в самом сердце Сеула, где целая туча народа и нервы натягиваются стальными канатами подвесных мостов. Чимин поддерживает его, каждый вечер умирая со смеху от количества отборной ругани Юнги в адрес начальства и некоторых клиентов. Вместе они нашли хорошего психотерапевта для Юнги, и теперь у него есть надежда. Он сломан навсегда, трещины никуда не денутся, но он научится с ними жить, он собран по кусочкам и способен двигаться вперёд. Чимин всё ещё заканчивает обучение в колледже, но у него уже есть своя клиентура. Он приводит домой своих друзей и знакомит их с Юнги, так что их круг общения расширяется, а квартира становится теплее от присутствия в доме приятных людей, от шума их общего смеха. Помимо своей учёбы и подработки Чимин занялся рисованием, и теперь их спальня регулярно пахнет скипидаром (но Юнги нравится). Не то чтобы у Пака хорошо получалось, ему просто нравится процесс. Они часто готовят вместе, и Чимин удивляется тому, что сам Мин это умеет. За год их совместной жизни тот ни разу не делал ничего серьёзнее риса и рамёна. Не всё идеально, у них нет больших денег, как и больших амбиций, но есть их жизни и маленькое незаметное счастье. * Входная дверь грохочет, и в прихожей раздаётся шуршание одежды и пакетов. Чимин улыбается. Это происходит само по себе: когда Юнги возвращается домой, он приносит с собой тонну новых вещей и мыслей, которыми обзаводится за пределами дома. Иметь каждому свою жизнь — прекрасно для отношений. Когда узнавать остаётся нечего, тогда всё и заканчивается. — Я дома! — кричит Мин из коридора, отчётливо шаркая тапками по направлению к спальне. Чимин сосредотачивается, чтобы прикрутить последнюю деталь в узле, а потом выключает настольную лампу. Он и так засиделся за практической частью (письменную он откладывает вот уже три дня как, пояснительные записки — отстой). — Привет, — он разворачивается к вошедшему Мину всем корпусом и наблюдает, как тот падает лицом в кровать. — Я купил нам вискаря и пепси. Сегодня так заебался, что просто обязан культурно накидаться дома в твоей компании. — Как приём у психиатра? — Он снял мне снотворное, теперь я не буду как додик ходить, — он присаживается на край постели и достаёт из пакета две бутылки, демонстрируя виски Чимину. — Но прежде чем ты расскажешь мне о своём дне, а я тебе о своём, мы разопьём этот напиток богов. Сегодня только вторник, а завтра Чимину на пары, но выпивать с Юнги — это совсем не так, как с друзьями. Мин никогда не перебарщивает, и алкоголь может стоять в шкафу неделями, прежде чем закончится. Конечно же, ни о каком похмелье и речи быть не может, поэтому Чимин радостно ускакивает на кухню за парой широких стаканов и пакетом льда.

***

Конец истории — это точка, с которой всё только начинается.