Всё, как он сказал

Кухонька наполнена плотным жёлтым светом лампы. Здесь, наконец-то, становится по-домашнему уютно и спокойно. У Чимина на душе гораздо легче, чем было и час, и пять назад. Словно поток бытия прервался во время поцелуя и начал новую линию. Кончики пальцев ложатся на губы, проверяя, на месте ли прикосновение Юнги, и Чимин улыбается с тихим звуком. Ему почему-то кажется, что всё изменилось к лучшему. Пак выключает воду и ставит последнюю тарелку на полочку сушилки, закрывая дверцу шкафчика. Он позволил Юнги уйти переодеваться в домашнее, пока сам заканчивал уборку. Головная боль никуда не уходит, но сейчас становится какой-то другой, спокойной, перерастает в результат преодолённой трудности, как мутные воды океана после шторма. Её Чимин запивает таблеткой. Хо-ро-шо. Приятно. В квартире на порядок теплей, и Пак немного боится отдаться спокойствию на поруки, как это было вчера. Всё же, урок он усвоил. Долго ли он ещё будет вздрагивать ночью, ощупывая постель рядом с собой? Он не хочет вспоминать о долго, не будет думать об этом раньше времени. Юнги заходит в комнату, шаркая тапками, и опирается о косяк. — Может, в душ, хён? — они оба измотались за день, грязные и потные, но больше всего хочется просто встать под горячие струи, чтобы разгладили печаль и напряжение, смыли слёзы с кожи. — Может, в душ… — мягко говорит тот. Чимин помогает ему раздеться, а старший позволяет это. Одежда складывается аккуратной стопкой на стиральную машинку. Чимину немного неловко видеть Юнги обнажённым, хотя объективно его тело совсем не привлекательное теперь, и всё же… Это самую каплю неудобно. Особенно, когда он снимает с Мина домашние брюки, присев на корточки перед ним; на плечи ложатся широкие морщинистые ладони старшего, который пытается не упасть поднимая поочерёдно ноги. Глаза Чимина не могут найти себе места, и также он чувствует некоторую нервозность Юнги перед ним, когда они полностью голые. Они никогда не видели друг друга такими. Всё же, Чимин старается держать себя в руках и не делать из этого события что-то особенное, а Юнги мастерски, как это умеет только он, изображает безразличие. Вот так и надо, им не следует портить хрупкую и мягкую атмосферу доверия, которая сложилась между ними в этот вечер. Чимин настраивает напор и температуру воды, пока Юнги стоит позади, скрестив на груди руки. Щекотливая тишина и акустика ванной комнаты, где каждый маленький звук отражается от стены минимум трижды, перекрываются, к большому облегчению, шумом воды. Юнги протянутой ладонью получает приглашение войти в ванную первым. Он берётся за неё и неуклюже перебирается через бортик. Его тело вздрагивает: Чимин кладёт другую руку на талию, помогая не упасть, когда тот пошатывается и начинает заваливаться набок. В глаза друг другу смотреть очень трудно, воздух от лёгкого напряжения, зависшего между, можно черпать ложкой. Вместо того, чтобы сосредотачиваться на этом, Чимин подводит их под головку душа и переключает воду наверх. Горячая вода отсекает их от всего былого. Они буквально чувствуют, как она приносит с теплом и влагой комфорт и расслабление. Тяжёлые мысли и тревогу смывает прочь. На лоб Юнги смешно налипают волосы, превращая его в подобие морского котика. Очень старого котика, но Юнги всё равно милашка, потому что в любом своём виде корчится и кряхтит недовольной уткой. Потешно так, что Чимин смеётся. Они моются интимно близко друг к другу, Чимин то ли напирает, то ли заботится о том, чтобы Мин не упал, но стоит почти вплотную. Водит по телу пенной мочалкой, а потом вдруг гладит рукой по намыленной скользкой шее. Гладит нежно и так… неправильно сейчас. — Не надо, — Юнги останавливает его руку. — Чимин-а, не надо. Ты же видишь, какой я. Я просто не могу этого, а ты… Вот какие воспоминания у тебя будут потом? Ты, молодой красивый мальчик, трахаешься с каким-то дряхлым стариканом? — прямо в лоб заявляет Мин. Озвучивать неудобные некрасивые вещи в его характере. — Я…Я-я-я… Не это имел ввиду! Б-боже, Юнги! — он утыкается от стыда в плечо старшего. — Просто… Хотел тебя погладить! Извини, пожалуйста. Он такой жадный… Это не совсем правда, то, что он говорит Юнги. Он бы хотел. Но не совсем то, о чём подумал Мин. Хотел бы доставить ему удовольствие, хотел бы ласкать руками и комфортить. Он хочет оставить только светлые и хорошие воспоминания, чтобы Мин, если и ушёл, то без сожалений, не в этой гнетущей атмосфере. Чтобы сам Чимин смог собрать себя после. Господи, пожалуйста, разве Юнги не хочет жить? Почему всё это просто не прекратится? Юнги улыбается и обнимает длинными широкими ладонями за плечи, перетекая на лопатки, утешает. — Ты назвал меня неформально, — мягко замечает. — Мне понравилось. Можешь звать меня так и дальше? Ему в плечо кивают и обнимают в ответ. Счёт за воду будет катастрофой. — Можно я тебя поцелую? — просит Пак. — Я на вкус, как полный отстой. — Это не так. Он вздыхает. Ему понравилось целоваться с Чимином. И то, что происходит с ним сейчас делает его очень живым. Куда живее, чем все тринадцать месяцев, что он разлагался. — Только, когда я почищу зубы. Так быстро зубную пасту Чимин ещё никогда не хватал. Первый шаг снова делает он. Любить Юнги хочется очень сильно, и Чимин приступает: его лоб, потом щёки, кончик носа, уши и, наконец, губы. С закрытыми глазами вообще без разницы, какой он. Юнги мягкий податливый и руки закидывает на шею, подставляет лицо под поцелуи, гладит по мокрым волосам. Этот момент не наполнен горечью и страхом, они разделяют его между собой в доверии и нежности, в тёплых прикосновениях. Чимина переполняет волнение и счастье: Юнги позволяет. Он и мечтать не мог о взаимности, но Юнги даёт себя любить, целовать и сам льнёт к телу близко-близко, согревая Пака собственным, разгоревшимся в груди огнём. Они не знают, сколько времени проводят так, греясь в тёплой воде и целуясь с закрытыми глазами. Но этого очень мало, очень не хватает. Рано или поздно это должно закончиться и Юнги отрывается от Чимина, тяжело дыша в клубах пара. — Надо вылезать. — Ага… — роняет Пак дезориентировано, голову до сих пор кружит от недостатка кислорода. — Только последний разок, — Чимин прикрывает глаза и наклонив голову обхватывает губы Мина своими, быстро углубляя поцелуй. Юнги открывает свой рот навстречу и истово*, со всей своей страстью отвечает настойчивому языку. — Стой. Мы должны остановиться. — Тогда ты тоже остановись. Лбом Юнги утыкается в плечо Чимина и жмурится. Им не стоило и начинать. Он пытается найти в себе хоть грамм сожаления, но не может. Юнги непозволительно рад. Вытертые насухо и согретые, они ложатся спать (у Чимина и без всяких возражений). Под толстым одеялом тепло, даже жарко. Мин смотрит в глаза парня напротив, и улыбка сама рвётся с губ. Он поправляет пальцами выбившуюся прядь на лбу Пака и заправляет её за ухо. Юнги упустил многое, сколько же счастья ему отмерено в конце? * Чимин просыпается один и мгновенно дёргается, но на кухне слышно шипение сковородки, и он может выдохнуть спокойно. Вчерашняя выходка Мина оставила на нём свой след, теперь беспокойство буквально преследует его. Он быстро поднимается из постельного вороха и мчится на звуки, потому что ему срочно необходимо увидеть Юнги своими глазами. К счастью, он там. — Доброе утро, — лучезарно говорит Чимин. Сгорбленная знакомая фигура его личного домашнего дементора успокаивает сердце. — Доброе, солнышко, — следует немного хриплый ответ. Чимина пробирает теплом с ног до головы. Он молниеносно подходит ближе и, убрав с плиты сковородку, прижимает Юнги к своему телу. Тот кажется ещё более костлявым, чем вчера, таким невесомым и хрупким, определённо нуждающимся в защите. — Почему не разбудил? Я испугался… — Прости, — Мин на мгновение замирает, почувствовав вину. — Не хотел, ты очень сладко спал. Разговор кажется таким комфортным и уютным, что Юнги задумывается о том, как же сильно они сблизились за каких-то пару дней? Как же так вышло, что Чимин был влюблён так долго, а Юнги ничего и не заметил? Как бы он отреагировал на это раньше? Точно бы не был в восторге и сказал бы что-то вроде «Ты зря тратишь время, ребёнок». Они не были предназначены друг другу судьбой, но кто мог предсказать подобный поворот? Чимин оказывается усажен на стул, пока Юнги готовит завтрак. Рис в кастрюльке уже давно варится, поэтому Мин иногда его пробует на готовность, а в остальное время занимается тушением свинины в овощах. — Я взял твои продукты, ты же не против? — спрашивает он, пока стоит к Чимину спиной, одетый в фартук с оборочками. Свой фартук он так и не приобрёл. — Конечно. Вообще, не знал, что ты готовишь, Ю-Юнги… — со смущением пробует Чимин воспользоваться разрешением Мина называть его по имени. — Я раньше готовил куда больше, — просто рассказывает он, упуская из виду факт того, для кого он делал это в то время. Даже если Юнги относится к этому философски, Чимин каждый раз реагирует болезненно. Старший не хочет расстраивать его по таким пустякам. — Не мог бы ты подать мне этот… — он запинается. — Ну, в бутылке… чёрный… — Чёрный перец? — пытается Чимин и тут же встаёт, готовый помочь, чем нужно. — Нет. Как же там, — упрямится Мин. Забытое слово походит на вызов. — Льётся, жидкий он. Чёрный такой, мы им блюда заправляем и яйца маринуем там… — Соевый соус что-ли? — Да! — восклицает Юнги, чувствуя, наконец, облегчение. — Соевый соус, пожалуйста. Чимин посмеивается и достаёт с верхней полки бутыль. — Что-то твоя память уже подводить начала, господин Мин. — Не наглей. С моей памятью всё в порядке, мелкий говнюк. Они перебрасываются ещё парой шуток из разряда чёрного юмора и садятся за стол. Завтрак проходит весело и приятно, а из окна светит яркое зимнее солнце, отражающееся ото всех сияющих поверхностей, усыпанных белым снегом. Ночью был снегопад. — Какие планы на сегодня, Юнги? Что бы ты хотел сделать? Тему скорой, буквально дышащей в затылок, смерти никто не трогает, дабы не рушить последнее, что у них есть. Это не поднимается на обсуждение, они просто знают: не надо. Юнги задумчиво гоняет по тарелке кусочек воздушного омлета. — Я не знаю. Будет здорово прогуляться? — он молчит о том, что двигаться ему с каждым часом всё труднее, он совсем не привык, это навалилось на него внезапно, и нет никакого времени на адаптацию. — Там красиво. — Тогда погуляем, — улыбка Пака свежая и яркая, как тот снег, только тёплая. — Ещё что-то? — Понятия не имею, — Мин качает головой. Его список предсмертных желаний пуст, кроме одного пункта — остаться живым. Может, в этом-то и проблема? — Может, фильм? Много фильмов. — Я за, — Чимин вдруг замирает и вся легкость улетучивается. Серьёзность его лица пугает Юнги. Младший над чем-то думает, и это отражается на атмосфере. — Что насчёт… музыки? — очень аккуратно, стараясь не задеть больное, незажившее, Чимин касается темы. — Нет, — сразу же отвечает Юнги. — Я думаю, что не хочу ею больше заниматься, — ему хочется сказать гораздо больше, но одновременно он желает похоронить и тему, и музыку навсегда. Музыка раньше была его смыслом жизни: он полюбил фортепиано, когда был совсем ещё мелким, усердно работал над ней и ради неё. Но не теперь. Она умерла в нём. Всё это время музыка гнила внутри, пока Юнги не хотел её отпускать, не давал почить спокойно. С некоторыми вещами нужно прощаться, и Юнги до слёз скучает, ему жаль, и он очень виноват перед ней… Но она тянет его вниз, за собой: во тьму, в прошлое. Он так долго жил этим, и теперь, не смотря на боль расставания, ему намного легче. — Так будет лучше. — Тебе? — он должен понять, почему Юнги отказывается. — Мне. И этого достаточно. * После долгой освежающей прогулки по чистым, хрустким от свежего снега улицам, они решают зайти в магазин. Хотя физически Юнги чувствует себя не очень хорошо, ему не на что жаловаться. Он счастлив. Зима не самое любимое время года, но согретый руками Чимина, он чувствует себя в безопасности от тяжёлого январского холода, на некотором расстоянии от любой непогоды. Теперь он может придти домой, окопаться в одеялах с Паком и положить голову ему на плечо, пока на ноутбуке включён какой-нибудь фильм. То, что маячит у него на задворках, то, что Юнги прячет от себя — это вопрос, что он сам может предложить в ответ? — Накупим всякого разного. Хочешь тыквенный сок? — Чимин задумчиво перебирает пальцами цветастые коробки. — Конечно, Чимин-а. Выбирай, а я пока схожу, посмотрю что-то, что не обязательно перемалывать, чтобы съесть, — с огромной долей самоиронии шутит Юнги и уходит за стеллаж. Чимин мягко кивает. Почему вещи, о которых он мечтал, сбываются именно при таких обстоятельствах? Фантазийных, трагичных и неуместных. Он кладёт пакет тыквенного сока в корзину и направляется к стеллажу с печеньем, чтобы найти себе немного овсяного. Внезапно он думает, что пачка слишком большая, её хватит на целую неделю. Что, если в следующий раз он будет есть это печенье, когда Юнги уже не будет? Тошнота мгновенно подкатывает к горлу, и Пак с отвращением ставит её на своё место. Будет лучше, если они купят еды ровно на один день и не больше. В корзине находится всё, что нужно, но Чимин не знает, хочет ли искать Юнги прямо сейчас? Нежданно накатившая паника просит его поскорее посмотреть на Мина и убедиться, что он есть. Но так же она говорит не смотреть на него, не подтверждать себе, что это реальность. Он же сдался, решил создавать счастливые моменты не смотря ни на что? Так почему… Почему его так тянет бросить корзину и сбежать, оставить Юнги одного, за пределами своей жизни? Это так некрасиво, так трусливо и лживо с его стороны думать о подобном. Тревога и страх запоздало омывают, истончают его любовь и человечность. Чимин сжимает кулаки, останавливается взглядом на какой-то консерве и медленно глубоко делает вдох. Это нормально. Бояться естественно. Но он не будет поддаваться страху. Он нужен Юнги, а Юнги нужен ему. Внушение помогает. Чимин встряхивает головой и осматривается: Юнги нет в этом ряду. Он идёт на поиски к молочной продукции, а когда не обнаруживает там Мина, к мясной (может, Юнги паштет хотел взять?). Но его нет и там. Беспокойство тонким свинцовым листом ложится на грудь, Пак несётся по всем рядам и останавливается, стоит ему увидеть Юнги посреди просторной части торгового зала. Он стоит там, прижав к груди буханку хлеба, и пугливо оглядывается по сторонам. У Чимина сердце сжимается: таким маленьким и беззащитным выглядит Мин. Он тут же подбегает к нему, игнорируя навязчивое чувство вины. — Юнги, потерялся? — улыбается. Юнги не сразу обращает на него внимание, хотя точно мазнул по Чимину взглядом несколько раз, пока тот шёл навстречу. Он смотрит странно, словно не понимает, что происходит и, кто Чимин такой. С лица Пака сползает какое-либо спокойствие и капает на пол кляксами телесного цвета. Спустя несколько секунд взгляд Мина проясняется, и он вздыхает с облегчением. — Я потерялся. Не помню, куда повернул, думал уже не найду тебя… — он качает головой и на мгновение устало прикрывает веки. Пак хмурит брови. Что-то здесь настолько не так, что под ковер уже не сметёшь. Что-то большое и страшное. — Зачем тебе хлеб, хён? — Хлеб? — Юнги как будто не замечает его дрожащего голоса и удивлённо смотрит на буханку, как впервые видит. — Это… У нас разве не кончился? — Нет, мы же только сегодня новую открыли, — Что-то в лице Юнги заставляет Чимина заткнуться. — Хотя ты прав, он был уже не очень свежим. Пойдём? Ты хотел взять себе что-то ещё. Йогурт? Может, паштет? Мин цепляется за подставленный локоть и свободно следует за Чимином, быстро подхватывая новую тему. — Точно, паштет. Хотел взять тот запечённый, ты не же против? Чимин кивает и улыбается, внутри расшатываясь до основания. Он игнорирует настойчивый сигнал красной лампочки и ведёт себя как обычно. Что же происходит? Это просто результат старения или болезнь? Чимин не готов. Он принял факт того, что внешность Юнги будет меняться, что ему будет труднее физически, но не это. Он не ожидал, что на своих глазах будет терять связь с самым важным — с самим Юнги. С этого момента старший не остаётся один даже на минуту. Если раньше вы думали, что самое страшное — это смерть, то взгляните на это. Юнги не говорит о произошедшем, словно не заметил ничего странного, и это различие в их с Чимином восприятиях ставит меж ними тонкую стену, которая подобно жемчужине постепенно будет только наращивать слои. До тех пор, пока не станет совсем глухо. Они набирают целую гору еды, и Чимин тайком выкладывает обратно несколько случайных вещей, которые Юнги положил бездумно. Это детская погремушка, шампунь и пачка замороженных пельменей. Альцгеймер только подтверждается. Чимин не понимает, что с этим можно сделать и, как себя вести? Записываться к врачу не имеет смысла — очередь по страховке может занять неделю, а в случае с Юнги ещё и объяснять будет трудно, почему эта страховка оформлена на двадцатишестилетнего мужчину, а перед ними старик. И если быть честным с собой, Чимин знает, что нет смысла принимать лекарства, когда они могут даже не успеть подействовать. День-два на таблетках не исправят деменцию, которая прогрессирует со скоростью десяти лет в сутки. Скотч на сердце трескается с характерным звуком, и в ход идёт изолента. Стоит ли ему и дальше упускать из виду все странности или надо поговорить с Юнги? Он смотрит на довольного розовощёкого и красноносого от мороза Мина и не решается. Они идут обратно через сквер и болтают о погоде, о том, как в прошлом году зима наступила слишком поздно, и снега почти не было. Его не было только четыре года назад, но Чимин не напоминает об этом, а лишь радуется, что в этом году всё, как положено. Юнги вдруг наклоняется и пробует на вкус из горсти снег, а когда слишком резво встаёт, охает от боли. — С тобой всё в порядке? — Чимин не может не дёрнуться, чтобы помочь. — Ерунда, — говорит. — Я почти привык. И в это время у него в глазах проносится абсолютное понимание здесь и сейчас, так что Чимин чувствует облегчение. Он здесь не один, совсем нет. — Оглянись вокруг, — вдруг Юнги берёт его за руку и заставляет сесть на холодную скамью, делая то же. — Как много мы не замечаем. Мы видим, но не смотрим, — он тычет пальцем в группу детей, которые лепят снеговик. — Смотри, что они делают. Ты лепил когда-то снеговика с друзьями? — Лепил, — Чимин смотрит на ребят и замечает, что один из них всё организовывает и говорит другим, какую часть работы делать. Он кажется понимает, к чему этот разговор. Юнги смотрит с огромной долей философии и даже не на детей, а на саму жизнь вообще. — Вот и я лепил. Это было хорошее время. Наблюдая за ними мы можем погрузиться в воспоминания снова. Только живее. А ещё, — он почёсывает раздражённую после бритья кожу. — Ещё я понял, что не уникален. Мой опыт теперь получают они. Построят снеговика, вернутся в школу, закончат её. Всегда будет кто-то, кого задирают, староста, любимчик и хулиган. Они пройдут через это, сдадут те же экзамены и, может быть, поступят в институт. Всё повторяется, Чимин-а. И это нормально. Юнги долго смотрит на Чимина, повернув голову к нему, и в его взгляде есть что-то… Такое. Странное, грустное, смирившееся и доброе. Непонятно какого рода эта доброта, Пак не разбирает. — Всё пройдёт, Чимин-а. Однажды всё станет снова хорошо. Они же не говорят об этом? Но Юнги почему-то нарушает правило, делая только больнее. У Чимина в груди ещё надежда размером с чёрную дыру, бездонная, обрекающая на себя надежда. Всё в нём сопротивляется смирению Юнги, борется за счастливый конец. Пак не отвечает. Он хотел дать Юнги только лучшее, не перечить ему и быть всегда на его стороне. Но они как будто в разных параллелях, и Чимину не достучаться. Мин, конечно же, хочет предупредить, обезопасить, соломку подстелить, но работает это откровенно плохо. Что вообще может утешить человека, который теряет навсегда? Поэтому Чимин молчит. Они сидят ещё немного, пока Чимина подъедает глубокая зависть и ненависть к этим детям, у которых ещё всё впереди. Юнги встаёт первым. Они уходят из сквера в относительной тишине и через стену друг от друга. — Разве ты не хочешь бороться? — не выдерживает Пак. — Почему вечно сдаёшься, не приложив никаких усилий? Разве ты что-то сделал, чтобы жить?! У Чимина всё внутри клокочет. Он сейчас не понимает ни себя, ни Юнги. Его бесит пассивность Мина, хоть тот ничего ему не должен. Чимин бессилен, и всё, что ему остаётся, это наблюдать, как Мин, чёртов, Юнги стоит в дырявой лодке с веслом в руках за три метра от мостика и ничего не делает, чтобы спастись. Юнги рядом идёт с каменным лицом, уже видно, как сильно он ощетинился. — Я сделаю. Идём. Чимин ошарашено останавливается, вопреки просьбе. Он ждал оправданий, обвинений, чего угодно, но не этого. Казалось, Юнги настолько потерял надежду и желание жить, что будет вертеться, как уж на сковородке и придумывать отговорки, но и пальцем не пошевелит, дабы решить проблему. Чимин был уверен, что какие бы чувства Мин не начал к нему испытывать, это всё не перевесит груза, тянущего на дно, и Юнги будет легче и желаннее умереть. Но он ковыляет кривоного впереди и останавливается, рявкая Паку, чтоб поторапливался. Они снова едут на метро и Юнги всё время клонит в сон. Он переспрашивает несколько раз, куда они едут, и Чимин напоминает его же слова. Пак беспокоится о том, что Юнги совсем забудет, что хотел сделать и они вернутся несолоно хлебавши. Но Мин упорно кивает сам себе после каждого напоминания и уверяет, что он всё контролирует. Они оказываются рядом с бывшей компанией Юнги. Мин направляет их в ТЦ рядом, ведёт по залам и эскалаторам, покупает баллончик с краской и пихает его Чимину, мол на, расплатись. Пак вообще не понимает мотива, хоть и догадывается смутно. Но поведение Юнги такое странное и спонтанное, это абсолютно не вписывается в понимание Чимином личности старшего. Тем не менее, он всё позволяет. Растерянно и с долей любопытства наблюдает за дальнейшими действиями. — Юнги, что происходит? — Чимин правда хочет понять. — Я мщу за себя. Вот и всё. — Какое это имеет отношение к нашему разговору? Ты просто выполняешь свои предсмертные желания, чтобы уйти спокойно? — Нет, блять, — Мин наконец останавливается на полпути к зданию, где раньше работал. — Если бы я не умирал, я бы хотел им всем навалять, прежде чем отпустить это, а потом спокойно жить дальше. Это незавершённое дело, которое мешает мне начать что-то новое. Эти мудаки со мной не расплатились. С этими словами он уверенно, с упорством подбитого терминатора, прёт к компании. Он просит Чимина подождать в стороне и подходит совсем вплотную. На стене, где его ещё не видит камера, он размашисто пишет «ВЫ ВСЕ ЛЖЕЦЫ. КИМ ДЖИУН СПАЛ С МИН ЮНГИ ДОБРОВОЛЬНО», а потом находит камень, лепит вокруг него снежок и с яростью бросает прямо в стеклянное окно второго этажа. Остаётся огромная вмятина и множество трещин. Грохот отражается эхом и звучит смертельным приговором. Им пизда. Чимин уже бежит к нему, чтобы увести поскорее, пока они не нарвались на проблемы, а Мин бросает вслед и баллончик тоже. К счастью, Пак успевает вовремя, молниеносно подхватывая Юнги руками и почти что перекидывая его через плечо, потому что охрана выбегает как раз в этот момент. Никогда ещё Чимин не бежал так быстро по снегу да и ещё с грузом в пятьдесят кило на руках. Юнги во всю орёт скрипучей телегой и выкрикивает оскорбления, наверняка размахивая факами, а младший может и посмеялся бы, но сейчас испуган до цветных мошек перед глазами. Он делает первое, что приходит в голову — с разбегу прыгает в уезжающих автобус, который почти закрыл свои двери. Чимин совсем неаккуратно стукает Юнги задом о перегородку, а сам получает дверьми, но не чувствует боли: слишком много адреналина. Водитель рявкает на них, и весь автобус смотрит осуждающе за то, как неуважительно и неосторожно сопляк обошёлся с дедушкой. Им невдомёк, что этот почтенный только что совершил необдуманный акт вандализма, и вообще, это всё его вина. Когда они забиваются в самый дальний угол, Юнги смотрит на Чимина безумно шало: его лисьи глаза прищуриваться от рвущегося смешка, а на фоне радужки танцуют черти вокруг адского котла. Он выглядит дерзким и живым; даже в этом дряхлом теле можно запросто узнать старого доброго Мин Юнги, который бил словами хейтеров наотмашь. Чимин приводит дыхание в норму и начинает смеяться, подбиваемый Мином. Не то, чтобы это всё шибко смешно, но гадость, сошедшая с рук, вперемешку с адреналином делают своё дело. — Вот крику-то будет! А если это в СМИ появится, и люди начнут копать? Вообще пиздец, — отмечает Пак, даже не заметив, что сматерился. — Из говна они, конечно, конфеткой выплывут, но вонять им будет долго. Они едут домой, выглядя, как дворовые кошаки на дыбах после драки, но счастливые и наевшиеся сладенькой местью.