Звёздная пыль

      Всё, что имело смысл — обратилось пылью. Всё, что держало на плаву, заставляло бороться с судьбой, собственным безумием и чёртовой несправедливостью — мертво. А ведь он старался, по-настоящему старался, но что теперь?       Всё повторилось, пошло по заезженному до дыр сценарию, вывернуло душу наизнанку, заставляя по новой испытать то, что когда-то давно толкнуло на убийство. Мультивселенная склонна повторяться, если не понимаешь с первого раза, получи ножом по сердцу вторым. А выбор? Его попросту, как такового, нет. У мультивселенной для монстров уготован только один выбор: принять её урок и отыгрывать свою роль послушной пешкой или изображать видимость борьбы.       Со звуком ломающихся костей, значение здоровья с единицы уходит в дробь. У монстра, у которого никогда не было будущего, теперь его уж точно не будет.       Но Даст упрям. Он отказывается умирать, отказывается принимать свою судьбу такой, какая она есть, отказывается играть в эту игру без шанса на успех по правилам, посылает непостижимый замысел вселенных и насильно впихнутый сценарий собственной жизни туда, куда этому дерьму самое место, назад по адресу отправителя. Но сильнее, злее, решительнее, он отказывается мириться со смертью. Не своей смертью. Он её отрицает.       И решимость в костях бурлит, закипает и взрывается перед глазницами яркой четырёхконечной звездой. И Даст тянет к ней полупрозрачные пальцы.

Сохранить?

      Лёгкая усмешка распадается на крупицы пыли, отливая солнечным светом, и никто не знает, как на это реагировать. Звезда светит, пульсирует и почти обжигает, когда Найтмер тянет к ней свои векторы, но ему плевать. Он бы стерпел любой дискомфорт, достанься звезда ему. Что-то настолько несвойственное привычному порядку вещей, что-то противоречащее, просто всему должно принадлежать ему, а уж там он решит, что с этим делать.       Но у звёздных на этот счёт было другое мнение.       Инк создал чёрную стену прямо перед столь желанным для Найтмера трофеем. Кросс принялся рубить его щупальца так, словно они прутья сорняков. Но даже так Кошмару было побоку, он неуклонно пробивался к цели, пока в него не прилетел с фланга град стрел.       Позитив не обжигал, сжигал негатив с костей, как огонь выжигает поле сухой травы. Прямо на теле. Малоприятные ощущения. Найтмер скрипел зубами, выдирал стрелы прямо с кусками негатива, слепо уверенный, что ему это, чтобы это ни было, нужно даже больше, чем последнее яблоко. Но видимо эта битва была не за ним. Негатив грязью начал сползать с черепа, кистей, плеч, отказываясь держаться на костях.       Ему пришлось отступить, иначе бы он потерял свою кошмарную форму, а возвращаться в обличье хранителя ему бы хотелось меньше всего.       Поглощённый золотой душой, позитив отдавал холодом, но если бы не он, если бы не сквозящая от звезды надежда, Найтмер заполучил желаемое. Но он ушёл, а как реагировать на эту аномалию, никто по прежнему не знал.       Висящий в воздухе вопрос решил озвучить Инк:       — Что это такое?       — Это четырёхконечная звезда сохранения, — все монстры разом дёрганным движением повернули головы на голос. Рядом с ними, четвёртым в их незамысловатом кольце, стоял ребёнок с радостью, которую испытывают при встрече со старыми друзьями, в бездонных глазах. — Твоей половины души Решительности хватит, чтобы воспользоваться ею, Кросс.       Инк выдохнул облегчённо что-то вроде: «Ох, Фриск, это всего лишь ты», а Дрим с нотками поломанного тепла улыбнулся, стараясь не предаваться горечи потери. Не сейчас. А Кросс напрягся, он не почувствовал появления этого ребёнка, и, уж чего греха таить, он не чувствует его присутствия даже сейчас, когда тот находится прямо у него перед глазницами. Казалось, протяни руку, и она пройдёт сквозь ребёнка, а он между тем всё продолжал вещать свои тихим голосом явно в его адрес:       — С её помощью ты можешь восстановить эту вселенную, — дитя садится на корточки, не выдавая своё присутствие даже звуком, и, запустив пальцы в слой пыли под звездой, извлекает браслет, плетёный из красной нити, с резной фигуркой бластера и приставшей мелкой пылью, — Haventale, — продолжают они, протягивая браслет Дриму ещё до того, как он успел протянуть к нему свои руки, — X-tale… Любую. Одну.       Речь дитя была настолько тягучей, как резина, и настолько же искусственной, ни разу не свойственной не то что ребёнку, живой душе. Кросс на мгновение стушевал. Но поднимающееся в груди возмущение быстро вернуло в чувства.       — А чтобы Тебе ею не воспользоваться? — а то давай, выбирай Кросс между дорогими тебе монстрами и дорогими тебе монстрами и про эгоизм не забывай!       — Это уже давно не в моей власти, — горько усмехнувшись, так называемые Фриск непринуждённо растирали пыль по рукам, растягивая даже простое отряхивание. — Да и звезду породила пусть и сильная, но Решительность монстра. Она не работает в своём привычном понимании, не так как привыкли люди уж точно. Эта звезда сохраняет не мир для человека, но саму жизнь в мире. Можно сказать она противоположна людской…       — Откуда ты это знаешь? На ней что, написано? — Кросс грубо перебил это спокойное, даже больше размеренное вещание.       Слегка прищурив пустые глаза, Фриск улыбнулись так, словно их забавляла нетерпимость Кросса, но в другой ситуации, в другом контексте, не на пепелище мёртвой вселенной со смертью друзей за плечами, а в очереди в парк развлечений.       — О-о-о, — протянули они, — мне ведомо всё, что уже прописано. Во всех вариациях.       Этот ребёнок не внушал доверия, но и опасности или скрытой угрозы не излучал, Кросс едва ли понимал, что они такое, но что-то не от мира сего уж точно. Их словно и вовсе не заботило произошедшее, а только злосчастный выбор, который они ему предоставили. Но не он создал эту звезду, не он вложил в неё свою Решимость и тем более не ему распоряжаться ею в своих интересах. Кросса уже натурально обуревала злость. А этот ребёнок смотрит своими провалами вместо глаз так, словно уже знает, что он выберет.       — А его не убьёт сбросом? — чешет череп Инк, всё это время он внимательно слушал разговор, чего не скажешь о Дриме, который выглядел абсолютно безучастным, роняя слёзы на браслет в ладонях. Кросс с новой силой заволновался о его состоянии, он бы так и отвлёкся, если бы ребёнок не заговорил вновь.       — Нет, звезда не провоцирует сброс, мой друг, она восстанавливает жизнь во вселенной такой, какая она должна быть.       Что бы Фриск не говорили, Инк склонен называть это сбросом и никак иначе.       — Так, и какая она должна быть?       Взгляд ребёнка притупился, поник, а серые губы тронула печальная улыбка.

***

      А звезда и вправду только и делает, что восстанавливает жизнь во вселенной. Каждый монстр по пылинке, буквально из ничего, собирался, приобретал форму, цвет и, в конце концов, сознание. Весь этот процесс монстры и человек наблюдали, не выходя из мира.       Никакие постройки, результаты разрушений, ничего материального не приняло свой изначальный облик, только души. Инк справедливо считает, что не прогадал, исправив некоторые сильно бьющиеся в глазницы детали перед восстановлением, закрасил дыры в стенах, очистил дороги от завалов, в общем побеспокоился о целостности картины. В этом он придирчив.       Когда под рёбрами скелетов забились души, а огни зрачков вспыхнули в глазницах, все затаили дыхание.       — Ох, эм-м, приветствую? Я… — повисло секундное молчание, в течение которого могло лопнуть пару нервов, если бы они имелись. — О, звёзды! А ведь я знаю, кто вы! Ты Дрим, а ты Инк, — у которого под рёбрами что-то неистово закопошилось и поперёк горла стало, когда на него перевели указательный палец, — а ты… ммм, — скелет приложил палец к зубам, присматриваясь к монохромному монстру так, словно пытается разглядеть в нём знакомые черты, с лёгким прищуром и нескрываемым любопытством. Вдруг он просиял и выдал радостным тоном. — Новый друг!       Очевидно довольный своей сообразительностью, монстр широко улыбался, пока к нему не подошел Дрим с таким лицом, будто призрака увидел. Хотя так оно и было. Дрим не смог выдавить из себя хоть слова, а просто крепко обнял живого Блу, почти до хруста костей у того. В душе всё ещё клокотала жгучая боль утраты, но заполняющий все клеточки позитив развеивал тени.       Инк думает, что голубая краска сейчас будет уместной, но пить её не спешит.       Живой Папирус до сих пор не проронил ни слова, а только стоял в стороне с не читаемым взглядом и курил. И ощущение, что он своё слово ещё скажет, толкало к обретению трезвого взгляда без примесей эмоций.       — Ты хороший монстр, Кросс, — тот, стоявший поодаль ото всех, дёрнулся всем телом. Этот странный ребёнок опять заговорил внезапно, не подавая никаких признаков своего присутствия. — Звезду породило желание сохранить во что бы то ни стало, то, что дорого.       Фриск улыбнулись дружелюбно, а Кросс напротив нахмурился. «Хорошего монстра» кольнула совесть, он не настолько благороден, как о нём считают. Он думал, он хотел восстановить свою вселенную, снова увидеть брата, пусть и ни за что бы не поступил так эгоистично. Подобные мысли у Кросса возникли, и он ими нисколечко не гордится.

***

      Догадка Инка сбылась: как только они остались наедине, Папирус заговорил об аномалиях времени.       — Был сброс?       — И не один, — уклончиво проговорил Инк, не заморачиваясь с интонацией. Не видел смысла.       — Что-то странное произошло, не поделишься, что именно?       Инк глубоко вдохнул и выдохнул, просто чтобы обозначить, что «решился» раскрыть пелену прошедших событий:       — Человек, упавший в ваше Подземелье, устроил геноцид и убил всех, включая тебя и твоего брата, — точки в глазницах Папируса неспроста задёргались, а сам он напрягся, одновременно пытаясь выглядеть спокойным. От острого взгляда Инка не утаилось ничего из этого. — Но будь спокоен, приятель, этот человек больше не вернётся, никогда, он был изъят из мира и позднее убит монстром, с которым сблизился Блу.       — Что, прости, — вот тут Папирус не стал скрывать ни своего удивления, ни тревоги, — изъят, убит монстром, с которым…       — Не-не-не, — монотонно отчеканил Инк, замотав головой, — человека из мира изъял другой монстр, не тот…       — С которым сблизился мой брат, — Инк кивнул. — Что это вообще значит? Сблизился? В дружеском плане… Или романтическом?       Несмотря на то, что Инк никак не комментировал и не реагировал на вопросы в принципе, выражения лица Папируса претерпевало противоречивые изменения, бросая скелета со смущения к тревоге от слова к слову.       — И где сейчас этот монстр? — через силу задал последний вопрос Папирус, не сильно-то желая получать на него ответ.       — Мёртв.       В комнате повисла гнетущая тишина, для Папируса по крайней мере точно, Инк же просто всматривался в черноту пустых глазниц и мысленно предполагал, какая из красок подошла бы в данной ситуации больше всего, но быстро пришёл к выводу, что никакая.       — Он тебе всё равно не нравился, этот монстр, так что… может оно и к лучшему?

***

      — Ты счастлив? — внезапный вопрос на удивление перебил шум телепередачи.       — Абсолютно да, Папи! Почему ты спрашиваешь?       — Опечалишься ли ты, если я признаюсь, что… — ты забыл о монстре, который был тебе дорог, точнее, что ты его не то, что не увидишь больше, банально не вспомнишь? — Что у нас закончились ингредиенты для тако?       Папирус нацепил на зубы свою самую правдоподобную улыбку и подмигнул.       — О, звёзды! Нужно срочно исправить этот произвол, — уже было предчувствующий в голосе брата фальшь, Блу задорно прыснул смехом в ладонь. И не медля и секунды, выскочил из дома за покупками.       Нда, Папирус тот ещё эгоист и счастье брата для него важнее честности по отношению к нему же. Но он такой не один.       Так или иначе, все близкие и родные ему монстры, не сговариваясь, утаили от него правду. Жестокую правду. Предпочитая оставить Блу в слепом неведении. Но, может быть, оно и к лучшему?       В ларьке Крольчихи, расплачиваясь за покупки, Блу наткнулся в кармане на мятый бумажный конверт. Он сразу вспомнил, как Дрим со словами: «Возьми, раньше это принадлежало другому монстру, но… у тебя ему будет самое место», вручил ему этот самый конверт и попросил открыть его позднее. И это позднее наверняка уже наступило.       Покинув лавку, Блу оказался на свежем морозном воздухе, глубоко вдохнув его полной грудью, он аккуратно открыл конверт, повинуясь своему любопытству. В мятом листе упаковочной бумаги лежал браслет.       — Вау, — одним словом изумился Блу, — какая тонкая работа! А само плетение такое аккуратное, тут и я бы не справился лучше! Уверен, тебя делали с любовью… — когда о бумагу разбилась прозрачная капля, Блу не на шутку удивился, быстро стирая с лица непрошеные слёзы. — Ох, что это я? Взбодрись! — звонкий хлопок по скулам, и чувства на месте, беспроигрышный вариант, всегда помогает, всегда работает, проверено временем и...       — Волненью нет! Теперь я, Великолепный Санс, буду носить тебя с нежностью и трепетом достойным королевского стражника!       Блу весело рассмеялся, вышагивая в сторону дома. И раз уж он начал обращаться к браслету, надо бы придумать ему имя, что-то звучное, говорящее, что-то яркое, как огни далёкого рассвета в глазницах.       — Ты такой славный черепок, я обязательно придумаю тебе имя, а пока, здравствуй!       Здравствуй, новый день, новая старая жизнь, здравствуй, будущее.

И прощай навеки.