Путь к тебе

Острой бритвой по нервам Крики птицы ночной. Ты была моей первой, Невозможной весной. Но на сердце, что пело Появилась дыра… Нарисуй меня мелом — Пусть начнётся Игра. Я люблю… Не услышишь, Не узнаешь. К чему? Робкой тенью по крыше Проберусь в твою тьму. Отпусти меня, слышишь? На Земле не держи. Поднимусь в небо выше, Чтоб твой сон сторожить, Отведу все кошмары — Пусть приснится мечта… Судя по тому, как Илья терзал мою гитару и пел мою же песню, бывшую для меня ещё одним отражением боли — он был пьян. Я болезненно поморщился, пытаясь наскрести в себе достаточно смелости и решимости на то, чтобы выслушать пьяные откровения лучшего друга о его несчастной любви, которые он всегда, даже на трезвую голову, на меня щедро выворачивал вот уже полгода, причиняя мне боль. Смелость не находилась, однако оставить этого дуболома в таком состоянии я не мог, опасаясь, что он натворит глупостей, на которые он быстр, а потому всё же прошёл на кухню, наплевав на собственное желание удрать. — Струны мне не порви, герой-страдалец — сам покупать будешь, — криво усмехнулся я, проходя и садясь на табурет. — Хотя, судя по количеству водки, ты сегодня при деньгах. У мойки стоял целый ящик крепкоалкогольной водички далеко не самой дешёвой марки, отчего меня передёрнуло — если Иль уйдёт в запой, чего с ним, слава всем богам, ни разу до этого не случалось, то я уйду из дома. Пусть выбирается из этого дерьма как знает сам. Нет, я ему конечно, друг, но страдать с ним за компанию отказываюсь — мне и моих страданий хватает с лихвой, чтобы и усугублять ещё и глупостями в алкогольном угаре. — Вадим. Выпьешь? Он налил мне в пустующий до этого, стоящий на столе стакан водку, глядя хмурым, тяжёлым взглядом в глаза. Встречаясь с таким взглядом, не предвещающим ничего хорошего местная шпана, борзые щенки, начинали испуганно оглядываться, лихорадочно ища пути к отступлению, а потом удирали, поджав хвосты, не рискуя с нами связываться. Медведь. Добродушный к своим, обожающий детей — младшие братья из Ильи чуть верёвки не вили — но когда его пробовали задавить авторитетом, а так же при виде бесчинств в нём словно что-то переключалось, пробуждая зверя. — Выпью. И даже спою. Гитару только мне верни, что ли. Мне завтра с этой подружкой выступать в клубе — деньги лишними не бывают, сам знаешь. — Злой ты человек, Дим. — Зато ты у нас добрый, Илюш, вот и уравновешиваем мы друг друга, — хмыкнул я. — Что у тебя там случилось? Снова Катя? Он передал мне гитару — подарок моей старшей и единственной сестры на восемнадцатилетние — и горестно вздохнул, теперь глядя на меня взглядом ни за что побитой злым, но любимым хозяином собаки. Схватив со стола стакан, я залпом выпил водку, которую ненавидел с самого детства из-за своего пьющего отца. Лиза на тот момент с нами уже не жила, в начале девяностых уехав учиться и почти сразу вполне удачно выйдя замуж, а мы с мамой хлебнули горя из-за водки и развалившегося градообразующего предприятия, с которого отца уволили. Нет, он быстро нашел работу, но далеко не ту о которой мечталось, а потому сбегал из существующей действительности при помощи горячительного. Один раз, в классе седьмом я принёс домой целый букет двоек и замечание в дневнике о недостойном поведении в школе — я тогда только-только осознал собственную сексуальность и не смирился с ней ещё, пребывая в шоке — и пьяный отец решил научить меня уму-разуму, да так, что чуть не забил ремнём насмерть. Что не забил — спасибо Илье, схлестнувшимся с невменяемым взрослым мужиком, хотя иногда, в депрессивные минуты, мне казалось, что лучше бы он не вмешивался. — Катя. Она предложила нам остаться друзьями. Представляешь, Дим? Друзьями! — пьяно начал жаловаться на суку-жизнь Илья, отчего я внутренне сжимался от боли. Я дурак. Дурак, влюблённый в своего лучшего, ничего не замечающего, друга, стопроцентного натурала, дурак, прекрасно осознающий, что надеяться не на что, но всё равно продолжающий его любить. Года через три можно будет отмечать юбилей своей неправильной, без тени надежды на взаимность, любви. — Дружба — это не так уж и плохо. Ведь дружба куда долговечнее и прочнее любви. Ты будешь рядом с ней, в конце-концов, и сможешь попытаться изменить ситуацию в свою пользу, попробовать влюбить её в себя постепенно. А если не получится, то красивых девчонок на свете… — Да что ты вообще понимаешь, Дим?! — жахнул он кулаком по столу. — Какие такие красивые девчонки?! Мне она нужна! И совсем не как друг. Это лицемерие, чёрт бы тебя побрал! Я, полуприкрыв глаза, посмотрел, как он вскакивает из-за стола и выбегает с кухни, потом тихо вздохнул, взял с тарелки пластик колбасы и отправил его в рот, заедая горечь и боль обиды. Действительно, чёрт бы меня побрал с моей гребаной любовью к Илье, измотавшей меня. — Да, и что я, в самом деле, могу понимать? — прошептал я, устраивая гитару на коленях. — Я тебя люблю, Иль, но это совсем неважно. Острым лезвием Вскрою вены я И сбегу в пустоту и тьму. Как бывалые Там бывали мы, Не простим долгов никому. На дворе зима. Ты услышь меня — Я люблю, нелюбим тобой. Говоришь: «Забудь» Своему рабу. Дружба, счастье, любовь и боль… И в самом деле, что я могу понимать в том, что такое любить безнадёжно, давно и отчаянно. Я, осознавший, что вижу в Илье кого угодно, только не просто лучшего друга ещё со школы и со временем научившийся скрывать свои чувства, сразу осознав, что иначе он исчезнет из моей жизни навсегда. Внезапно остро захотелось всё бросить, наплевать на последний год обучения и уехать куда глаза глядят, куда-нибудь подальше от него, туда, где у меня появится призрачный шанс забыть его, а значит со временем обрести счастье с каким-нибудь нормальным парнем небесной ориентации. Вот только моя сознательность помешает мне совершить эту, такую нужную мне глупость, и я останусь здесь молча страдать дальше, осознавая, что это ненормально и дальше так продолжаться не должно Требовательно зазвонил телефон. Дашка? — Да, мамочка? До хаты дошёл, поел, сейчас сажусь за уроки. Можно не волноваться — всё в полном порядке. Девушка весело расхохоталась на мои слова, что-то со звоном разбивая и громко чертыхаясь. — И не собиралась. Вадим, как ты смотришь на подработку на свадьбу? Обещали по пять сотен на нос подбросить. Больше не дадут, но штука — тоже деньги, а бедному студенту быть сильно переборчивым — смертный грех. Так что бери свою детку, запасные струны и в срочном порядке езжай ко мне. Обратно я тебя подброшу. — Даш… — Это приказ, Вадим Юрьевич. — Есть, мой генерал! А черчение за меня ты сделаешь? — ехидно поинтересовался я у своей одногруппницы. — нет, деньги лишними и в самом деле не будут, но проект надо сдавать уже послезавтра, а у меня там ещё конь не валялся: сегодня выступление, завтра выступление… — А ты Илью своего озадачь. Друзья познаются в беде, — нагло посоветовала Дашка, давно знающая о моей несчастной любви к другу. — Иди ты, Дашенька, в лес по грибы! — Жду. — Жди, — хмыкнул я, отключая связь, и отыграл быстрый проигрыш, пытаясь решиться пойти к, наверняка, сейчас уже остывшему другу. — Дарья звонила? — спросил он, бесшумно войдя на кухню. Я вздрогнул от неожиданности, поднял голову и посмотрел в голубые глаза друга, подпиравшего плечом косяк двери. — Она самая. На свадьбу позвала. Слушай, Иль, начни мою работу по… — …Черчению? Это я уже и так понял, — широко ухмыльнулся он. — Пошли, объяснишь что к чему. Всё-таки архитекторский проект — это малость не мой профиль. — Совсем малость, — согласно покивал я и буркнул, вставая. — Вот и пошёл бы со мной на архитектурный… Он хохотнул, потрепал меня по волосам и пошёл в мою комнату, передразнивая: — Вот и пошёл бы со мной на химический. Хотя, химия и ты — несовместимы. Мда! Спасибо, что не пошёл. — Добрый ты, Илюш, как ранний славянский дед Мороз, — заявил я, старательно пытаясь думать о нём исключительно как о друге, лучшем друге и никак иначе. Помечтать о его члене в своей заднице можно и ночью, причём желательно не в одиночестве. Блин горелый! Вот уже год как, тех пор, как Тём окончил универ и вернулся в родные края, секс у меня стал редким и нерегулярным, а мысли совсем дурными.