о маленьких мальчиках, их больших крашах и к чему это может привести

      Сынмин искренне считал себя очень хорошим мальчиком. Он с детства приучил себя говорить правду, всегда прощать и выполнять данные когда-то обещания. Джисон, уже спустя долгие годы их по-началу совсем уж нелепой дружбы, говорил, что гордится Сынмином еще и поэтому.       — Я не так много встречал людей, как ты, — говорил он обволакивающим шепотом той ночью, когда Сынмин отпраздновал свой шестнадцатый день рождения, — будто из другого теста слепленных. В хорошем смысле, — Сынмин лез к нему обниматься, пальчиками под теплую худи. — И, знаешь, я бы так не смог. Прощать, давать вторые шансы, если любить, то всегда совершенно и безвозвратно, как в этих твоих долго и счастливо, — Джисон прижал его к теплому боку, подняв за подбородок лицо. — Ты, пожалуйста, всегда таким будь, хорошо? — он заглядывал в сынминовы слезящиеся глаза аккуратно, но в его взгляде — только решимость. — Это мое тебе пожелание на день рождения.       И то ли джисоновы слова оказались пророчеством, то ли Сынмин вновь, пообещав в ту ночь, запомнил на долго-долго и все время в голове держал, но как-то так получилось, что и в свои двадцать один, вот-вот двадцать два, Сынмин все те же пальчики под худи, взгляды долгие и ужасно восхищенные, а еще по-детски наивные мечты.       Только теперь ладошки он греет о бока Хван Хёнджина, не Джисона, взгляд задерживает на хёнджиновых губах, а не на джисоновых мягких волосах, а сказки они теперь с Хван Хёнджином вместе читают, сидя под теплым одеялом, и плевать, что лето.       У Сынмина немного кружится голова, когда он в очередной за сегодня раз находит себя в объятиях Хван Хёнджина. И это не фантазии вовсе, а вполне ощутимые пальцы, сомкнувшиеся вокруг его торса, голова, уложенная на плечо и губы, растянутые в улыбке только ему. Сынмин о таком полгода назад даже не мечтал, ему по ночам немного другие сны снились. Такие, где Хван Хёнджин ужасно плохо с ним обращается, но ужасно хорош в постели. И, что лучше всего, плевать Сынмин хотел и на свои идеалы, и на сны, потому что от Хван Хёнджина такое исходит тепло, что солнце пора лишить работы за халтуру. Вот же оно, настоящее — у Сынмина под боком.       — Мечтаешь? — Хван Хёнджин ловит его взгляд. У него самого карий подернут завораживающей дымкой. Сынмин засматривается.       — Нет, — Хван Хёнджин непринужденно улыбается и продолжает глядеть своими глазами-щелочками. Стыдно признаться, но Сынмину он таким нравился на самом деле больше, чем на всех тех снимках, что висят у его кровати.       — Краснеешь, Сынмин-а, — Хван Хёнджин ведет тонким пальчиком по его щекам, проводя электричество по всему позвоночнику. Сынмин хочет колко съязвить, потому что видит, как алеют чужие уши, но потом ловит себя на мысли, что млеет от этого и передумывает. — Нам скоро выходить.       Они ехали в парк, и Сынмин чувствовал ужасное нетерпение. Хван Хёнджин обещал ему очень красивые фотографии, и ради этого не было жалко трястись в электричке полтора часа кряду. По правде говоря, Сынмин бы поехал на самый край света, где однажды возвел бы замок, розовый-розовый, лишь бы ловить хёнджинов взгляд хоть изредка.       Это была их первая прогулка с момента, как Сынмин решился все изменить. Он был храбрым мальчиком, но боялся представлять, что будет, если он решится сделать один крохотный шаг к пропасти. Будет ли там что-то? Окажется ли там Хван Хёнджин? Больно ли падать?       А потом Хван Хёнджин одним взглядом дал понять, что нет, не больно совсем, я поймаю. И поманил пальчиком. Сынмин долго раздумывать тоже побоялся. Это чувство хорошенько уже подъело его изнутри за те два года, что он числился в грустной графе фолловеров в инстаграме. Хван Хёнджин не ловил его, он спрыгнул в пропасть вместе с ним, держа за руку. Укутал в свои теплые объятия, дал залезть пальчиками под футболку и пустить корни в своем сердце.

— Долго и счастливо? — спросил Сынмин мысленно. — Навсегда, — ответил Хван Хёнджин за секунду до того, как

      Они развалились на зеленой траве близ дерева, призывно раскинувшего свои ветви в сторону, из-за чего тень простиралась на добрые несколько метров. Сынмин уложил свою голову рядом с хёнджиновой, то и дело бросая косые взгляды. Даже в тот момент не было возможности оторвать от него глаз. Хван Хёнджин пролистывал ленту фотографий, сделанных совсем недавно, и выбирал наиболее удачные кадры. В этот миг губы его по-особому изгибались, а взгляд заметно теплел.       Они лежали молча, мимо иногда проходили люди, бросающие удивленные взгляды. Сынмина впервые не терзала совесть, не было стыдно за то, что он чувствует. К кому он чувствует. Грудь Хван Хёнджина размеренно поднималась, на миг замирала, а после опускалась вновь, вскоре снова устремляясь вверх. Сынмин завороженно наблюдал, как любил делать это всегда. Хван Хёнджин говорил, что ему нравилось то, как Сынмин смотрит на него, но в то же время он не упускал возможности стукнуть его по носу, а после звонко рассмеяться из-за умильной гримасы непонимания на сынминовом лице. Хван Хёнджин смотрел на него тоже, и это было похоже, пожалуй, на негласное соревнование: кто кого быстрее смутит. Хван Хёнджин почему-то считал, что Сынмин совершенно проигрывал.       — Сынмин-а? — хёнджинова грудь нарушила привычный ритм. — Почему ты не сказал раньше, что знаешь меня? — Сынмин прекрасно знал, что Хван Хёнджин имеет в виду, но тот все равно уточнил: — Еще в тот раз, когда мы впервые пересеклись, ты точно узнал меня.       Вопрос обжигает пощечиной, какую Сынмин боялся получить все это время. Следом обжигает чувством вины, потому что Хван Хёнджин терпел его ложь, пусть неосознанно, а потом еще нашел в себе силы простить.       — Я не знаю, Хёнджин, — порой ему тяжко давалось звать его по имени, хотя в тайне от Хван Хёнджина он повторял его имя на манер мантры, перекатывая буквы на языке. — Ты совершенно внеземной, и я уже тогда любил тебя, — с языка почти срывается постыдная правда, но Сынмин прикусывает губу, осекаясь. Хван Хёнджин терпеливо ждет, и это становится причиной, по которой Сынмин все-таки признается. — Мне было стыдно, — и вовсе не благородный порыв заставляет его сознаться. От этого горят пламенем щеки и потеют ладошки.       Хван Хёнджин молчит пару минут, в течение которых Сынмина дятлом по лбу долбит одна-единственная мысль. Я не дружу с лжецами, Сынмин.       — Сынмин, — голос Хван Хёнджина принимает стальную окраску на одну секунду, но этого хватает для того, чтобы сынминово сердце с глухим звуком бухнулось куда-то в желудок, — ты ведь знаешь, что я не злюсь на тебя, верно? — конечно, Сынмин это знал, ему об этом уже говорили, он помнил. — Ты сглупил тогда, потому что я бы мог быстрее сообразить, что к чему со мной и моими чувствами. Но я не злюсь, хорошо? — Хван Хёнджин поднимается на локтях и находит сынминов взгляд своим. Он успокаивающе гладит его по руке. — Я люблю тебя так сильно, и ты не позволишь мне помешать делать это и дальше. Вне зависимости от того, как ты сам себя видишь, я вижу тебя самым потрясающим мальчиком, какого когда-нибудь знал.       Сынмин о таком не мечтал. Но к черту мечты, ведь так? Перед ним сидит Хван Хёнджин, чьи руки тянутся к нему, и все эти сказки падают в бездну прямо сейчас.       По правде говоря, Джисон ужасно за него волновался. Когда Сынмин включил свой телефон, то не обнаружил гневной тирады в сообщениях или трехзначного числа напротив «Звонков».

Джисон-и Я нихера не хочу понимать, но если ты таки жив, то напиши мне наконец.

Джисон-и Я очень надеюсь, что ты не сдох, потому что хочу убить тебя сам.

      Джисон любил его как-то по-особенному, не как брата или любовника. Это был совершенный вид любви, изобретенный Хан Джисоном для того, чтобы любить Ким Сынмина.       — И что, вы теперь долго и счастливо?       Джисон позвал его к себе на следующих выходных. Они развалились на его кровати с продавленным матрасом, где проходили их общие вечера еще многие годы назад, когда оба они жили со своими родителями и каждое утро вдвоем добирались до ворот школы.       Сынмин предпочел вопрос друга проигнорировать, лишь промычал что-то одобрительно и закинул руку за голову. Джисон запихнул в рот какой-то вредный снек, и над ухом Сынмина послышался характерный звук.       — Ты так и не ответил в прошлый раз, — еще не до конца прожевав, начал он. — Какой он, Сынмин? Этот твой Хван Хёнджин.       Мысли бросились врассыпную, Сынмин почти начал испуганно озираться по сторонам. А потом в глубине подсознания возникла единственно-верная мысль. — Он самый-самый хороший, Джисон.

рука в руке они фейерверками разбились о скалы.